После развода. Спаси меня, мой Генерал (СИ) - Измайлова Полина - Страница 20

Он встает рядом. Обнимает, прижимая… У меня мурашки по телу. Острые такие. Колющие.

— Замерзла?

— Нет, просто… не привыкла.

— Привыкай.

Вот так. Одно слово.

Привыкай.

— А если привыкну, Роман Яковлевич?

— Я сделаю всё, чтобы привыкла, Вера Егоровна. Всё, слышишь?

Говорит, и целует. Жадно.

И, кажется, мы опять не пойдем пить кофе…

Глава 23

Готовить завтрак для любимого мужчины — отдельный вид удовольствия.

Но еще шикарнее, когда он готовит завтрак для тебя!

Открываю глаза, понимая, что одна.

Сначала замираю, пытаясь сообразить, что происходит.

Он встал, чтобы пойти в туалет?

Он пошел попить воду?

Он… ушел?

Последнее предположение колет болезненно.

Но я стараюсь держаться.

А потом слышу…

Шум воды на кухне, шум масла на сковороде.

Проголодался…

Первый порыв — встать и пойти туда.

Ругаю саму себя — мужик всю ночь работал, а я даже не удосужилась его накормить! Надо быстро что-то сообразить. Правда, меня дома несколько дней не было. Что там, в холодильнике? Мышь повесилась?

Хочу встать, а потом…

Потом думаю, а зачем?

Он же… Он ведь явно сюрприз мне там готовит? Ну и… пусть готовит.

Да?

Очень сложно женщине, которая не привыкла к вниманию со стороны мужчины, его получать.

Надеюсь, что я права и…

Да, генерал определенно готовился, чтобы накормить меня завтраком.

Дверь открывается, он заходит.

Сцена из кино — улыбаюсь, глядя на него.

В руках поднос, в зубах — роза.

Откуда?

Не важно. Но очень приятно.

— Мадам предпочитает по утрам плотный завтрак?

— Мадам обычно ест кашу или сухарик с кофе. Но сегодня…

— У мадам была необычная, весьма плодотворная ночь, да?

— Вы бестактны, генерал.

— Я справедлив, красивая.

Рома оглядывается, ищет, куда бы пристроить поднос. Я хлопаю прямо по покрывалу.

— Давай сюда.

Он ставит его, я удивлена — всё предусмотрел. Вода, кофе, молоко, яичница с ветчиной, сыр, оливки, авокадо, красная рыбка, помидоры черри, поджаренные тосты с маслом.

— Ого, это…

— Это тебе, красивая. — Он протягивает мне розу, целует в губы.

Боже, я немного тушуюсь, понимая, что еще не умывалась, но он это быстро считывает, углубляет поцелуй, хитрец, он-то зубы почистил!

— Ты вкусная. Особенно такая.

— Какая?

— Со сна…

— Хорошо, не елка.

Смеемся, и он начинает меня кормить.

— Что ты любишь?

— Не знаю. Всё сразу. Где… где ты всё это взял?

— Не поверишь.

— А правда?

— Я генерал или кто?

— Только не говори, что заставил какого-то бедного солдатика встать в такую рань и нестись по магазинам!

— Зачем солдатика? Солдатики пусть у майоров бегают, у меня есть полковники.

— Рома!

— Шучу я… Вчера всё привез сам.

— Вчера? — Я еще больше удивляюсь.

— Ну да.

— То есть…

— Если ты сейчас спросишь, планировал ли я остаться на ночь — да, планировал.

— Вот как… — Не знаю, почему-то его слова немного… расстраивают.

Как будто он был уверен, что я… Что я что? Доступная? Или…

— Не о том думаешь, красивая.

— А вы знаете, о чем я думаю, товарищ генерал?

— У вас, красивая, всё на лице написано. Да, я очень хотел провести с тобой ночь. Но, если бы ты сказала «нет», ничего бы не было.

— А, значит, вот как надо было, да? Просто сказать «нет»?

— Угу… попробовать. Только…

— Что?

— Я бы начал уговаривать.

— И что?

— И уговорил бы. — Он прижимает меня, обнимает, притягивает для поцелуя. — Тебе надо было бы сильно постараться сказать это «нет».

— А зачем?

— Что?

— Зачем стараться, товарищ генерал? Мне всё понравилось.

— Прикажете повторить?

Смеюсь… и он улыбается.

— Давай кормить тебя, всё остынет.

— А тебя?

— Тебя важнее.

— Почему?

— Ты девочка.

Он реально начинает меня кормить. Кусочек глазуньи, авокадо, красная рыбка. Всё вкусно, всё как надо.

Может, потому, что рядом тот, кто нужен?

Ест сам. Красиво ест. Аккуратно, но так… по-мужски. По-военному.

Почему-то вспоминаю папу.

Папа любил жарить яичницу и есть прямо со сковородки. Помню, как ругалась мама, когда появились эти тефлоновые, с покрытием, а папа прямо по ним ножом и вилкой! Всё испортил. Плевался, купил себе настоящую, чугунную, и жарил на ней. И яичницу, и картошку.

Папа вообще любил готовить.

Я обожала эти моменты, когда он начинал кулинарить.

Картошка в духовке на сале. Гуляш венгерский. Макароны по-флотски.

И блины. Блины с мясом. Такие вкусные!

Больше таких я нигде не ела.

Хотя нет, ела… у сына.

Сама… сама знаю, как готовить, умею. Но не так, как папа. Раньше делала для Ромки. И он тоже научился.

У сына получается лучше, чем у меня, поэтому теперь блины мне готовит не папа, а он…

Вспоминаю про Ромашку, и почему-то глаза на мокром месте.

— Что ты, Вер?

— Так… Ты… ты не рассказал про…

Он сразу хмурится.

— Рита. Рита и Катя. Катюша. Жена и дочь. Я любил ее. Любил обеих. Она… Она чем-то тебя напоминала. Рита. Со стержнем.

— Я со стержнем? — тихо переспрашиваю.

— Да. И… с надломом. Рита, она… в общем, пережила насилие. Грязное. Паскудное.

— Господи…

— Их было несколько. Мажоры. Папенькины сыночки. Думали, что безнаказанными будут.

Я задыхаюсь от ужаса и слез, накативших мгновенно.

— И… и они… Или ты наказал?

— Не я. Это задолго до меня было. Лет за десять. Ее мать. Охотничье ружье нашла с дробью. И зарядила. По яйцам.

— Ох… — Закрываю рот рукой. — Это же… И что потом?

— Трое остались инвалидами. Один… в общем, одного куда-то родители успели отправить, но ничего хорошего с ним тоже не вышло. Сдох, тварь.

— А она? Мама?

— Нинель Сергеевна отсидела положенное, дали ей немного, прокурор просил больше раза в два, но судья сказала, что у нее две дочери, и она бы вообще отпустила, но закон есть закон.

— А где была Рита, пока мать…

— Ну, Рита училась в институте, в другом городе, жила.

— А где вы познакомились?

— В Сочи, представляешь? Мать ее привезла на отдых. Она нас и познакомила. Ну, то есть я Ритку сразу срисовал. Понравилась. Она такая была… очень зажатая. Скромная. И…

— Что?

— На тебя похожа.

— Правда?

— Не внешне, нет. Как раз внутренне. Тот самый надлом.

— А ты что… ты… помнил меня? — спрашиваю, напрягаясь внутренне. Сама не знаю почему.

— Помнил, Вера.

Вздыхаю судорожно.

— А ты… ты меня помнила?

— Я? — усмехаюсь… — А тебя забудешь, Зверев. Когда рядом напоминалка бегает.

Теперь вздыхает он.

— Покажи мне его фото, детские… Все, все, какие есть, покажи.

Улыбаюсь.

Фото — это можно. Этого добра хватает.

— Сейчас… Достань вот там альбом, да, на полке под телевизором.

— Какой?

— Голубой. Синий. Да все неси. Нет только… белый не трожь.

— Почему?

— Свадебный…

— Не уж, я посмотрю…

— Прекрати.

— Почему, мне интересно…

Он открывает именно свадебный. Челюсти сжимает, усмехается.

— Красивая такая.

— Старалась.

— Получается, это первая свадьба, с Николаем?

— Именно. Ромке было пять.

Генерал мрачнеет, потом обнимает меня, прижимается к макушке. Молчит.

И я молчу.

Это диалог без слов.

Мы оба совершили ошибку. Он — потому что поверил каким-то диким слухам и не вернулся. Я — потому что обиделась и не рассказала о ребенке.

Ошибка. Глупость. Которая стоила нам двадцать лет жизни.

Ему — сына. Мне — мужа.

Наверное. Может…

Может, Рома и не захотел бы на мне жениться тогда…

Господи, какая я дура, даже сейчас! Конечно, он бы женился! И любил бы меня. А я…

— Я был в Сирии. Это был не парадный поход. Мы не прохлаждались в закрытых ночных клубах Алеппо, как говорили многие. Это была реальная… война. Это была война. И мы побеждали. Красиво. Там я научился всему, что знаю. Там все мы учились. Все мои парни прошли Алеппо. Все там получили боевое крещение, кто-то первое, кто-то нет. Оттуда наши генеральские погоны. Я был там. Должен был уже вернуться. Рита… Рита с Катей ждали меня. Я только получил квартиру в Подмосковье. Ничего толком сделать не успел. Она занималась ремонтом, всеми делами. Мать ей помогала. Она… Нинель их и нашла.