В объятиях чудовища (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 38

36.Не отдам.

Тишина в палате была гнетущей, нарушаемой лишь монотонным писком монитора, отсчитывающего ритм сердца Евы. Демид сидел у койки, его мощная фигура казалась неуместной в этой стерильной комнате, полной запахов антисептика и страха.

Он не отрывал глаз от её лица — бледного, неподвижного, с трубкой, торчащей изо рта, и бинтами, скрывающими следы трагедии. Ева лежала там, хрупкая и сломленная, как фарфоровая кукла, которую он сам не смог уберечь.

Неделя. Семь бесконечных дней ада, где каждый час тянулся, как пытка. Демид не спал, не ел. Только сидел здесь, в этой комнате, где время остановилось. Его руки, обычно такие уверенные, теперь сжимались в кулаки, костяшки белели от напряжения. Внутри бушевала буря: вина, ярость, беспомощность. Это я виноват. Я погнался за ней. Я довёл до этого.

Дверь скрипнула, и вошёл врач. Мужчина средних лет в белом халате, с усталыми глазами за стёклами очков. Он подошёл к койке, проверил мониторы, сделал пометки в планшете, а потом повернулся к Демиду.

— Демид Владимирович, пришли последние анализы, — сказал он ровным, профессиональным тоном. — Всё в пределах нормы. Состояние стабильное. Показатели улучшаются.

Демид медленно поднял голову, его взгляд был тяжёлым, как свинец. Слово “улучшаются” повисло в воздухе, но не принесло облегчения. Только разожгло гнев. Он встал, его фигура нависла над врачом, заставив того инстинктивно отступить на шаг.

— Улучшаются? — голос Демида был хриплым, полным сдавленной ярости. — Она не дышит сама! Неделю висит на этих трубках, как… как кусок мяса! И вы называете это улучшением?

Врач поднял руки в успокаивающем жесте, но в его глазах мелькнул страх. Он знал, с кем имеет дело. Демид Самиос не был обычным посетителем; его репутация шла впереди него, и врач чувствовал это давление, как физическую силу.

— Демид Владимирович, успокойтесь, пожалуйста, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие. — Прогресс есть, хоть и медленный. Шанс на пробуждение высок. С реабилитацией она сможет…

Демид шагнул ближе, его глаза сузились, и воздух в палате стал тяжелее.

— Шанс? — прорычал он. — Если она не очнётся… или, не дай бог, умрёт… — Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть, как приговор. — Вы, доктор, будете молить о милосердии. Кому нужен хирург без рук и ног? А ваши “увлечения” в борделях… Они станут новой работой. Только стоять на коленях будешь уже ты.

Врач побледнел, его лицо покрылось испариной. Он знал, что Демид не шутит — его связи, его влияние могли сломать жизнь одним звонком.

— Я… я всего лишь врач, я не могу... — заикнулся он. — На всё воля Божья. Я не Бог…

— Не можешь? — Демид наклонился ближе, его голос понизился до шёпота, но в нём была сталь. — Тогда молись. Просите своего Бога о чуде. Потому что если она не очнётся… я стану твоим дьяволом. И ты не попадёшь к своему Богу. Никогда.

Врач метнулся к двери, выскользнул, как тень, и палата снова погрузилась в тишину. Демид повернулся к койке, его плечи опустились, ярость схлынула, оставив только боль. Острую, раздирающую. Он шагнул ближе, схватился за поручни кровати, наклонился к Еве. Её лицо было таким мирным, таким хрупким.

— Я не отдам тебя, — прошептал он, его голос сломался на последнем слове. — Никому. Слышишь? Ни Богу, ни чёрту. Ты только моя. Моя Ева. Я тебя не отпущу. Ни за что. Никогда.

В этот момент писк монитора сбился. Быстро, нервно, а потом вернулся в ритм. Демид замер, его глаза впились в экран. Она услышала? Надежда вспыхнула внутри, как искра в темноте. Он стоял над ней, как страж, готовый драться с миром за её жизнь. Тьма сгущалась, но внутри него горел огонь — огонь, который не даст ей угаснуть. Не даст её потерять. Никогда.

37. Вместе

Я открыла глаза, и мир вокруг показался размытым, как будто я смотрела сквозь толстое стекло. Голова гудела, тело ныло от усталости, а в груди саднило при каждом вдохе. Первое, что я увидела, был Демид, сидящий на стуле у моей больничной койки. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли темные круги, словно он не спал несколько ночей. Он выглядел… сломленным? Нет, это не то слово. Скорее, как человек, который только что выдержал бурю и теперь ждет следующей волны.

— Ева? — Его голос был хриплым, полным беспокойства. Он наклонился ближе, и я почувствовала запах его одеколона, смешанный с ароматом кофе.

Я моргнула, пытаясь собраться с мыслями. Что случилось? Последнее, что я помнила, — это холодная вода, паника, а потом… тьма.

— Что… произошло? — прошептала я, голос сорвался, горло пересохло.

Демид взял мою руку в свою — осторожно, но твердо, как будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

— Ты упала в реку. Я вытащил тебя, но… ты была без сознания. Врачи сказали, что это переохлаждение и… — Он замолчал, сглотнув. — Пневмония. Твои легкие пострадали.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Пневмония. Это объясняло боль в груди, эту тяжесть, которая не давала дышать свободно. Но внутри меня что-то сломалось. Не от болезни, а от всего, что накопилось. От его лжи, от его контроля, от этой удушающей близости, которую он навязывал. Я отвернулась, уставившись в белую стену палаты, и замолчала.

Демид попытался заговорить снова, его голос стал мягче, почти умоляющим:

— Ева, поговори со мной. Что ты чувствуешь? Тебе больно? Может, позвать врача?

Я не ответила. Просто закрыла глаза, притворяясь, что сплю. Но он не унимался.

— Ладно, молчи, если хочешь. Но знай: я тебя никуда не отпущу. Никуда, Ева. Ты не уйдешь от меня.

Его слова повисли в воздухе, как угроза, замаскированная под заботу. Я не шелохнулась, не открыла глаз.

И так продолжалось две недели — бесконечные дни в больнице, где он был рядом почти постоянно. Приносил еду, книги, даже цветы, но я игнорировала его полностью. Ни слова, ни взгляда. Только молчаливое сопротивление, которое, я надеялась, ранит его так же, как он ранил меня.

Наконец, настал день выписки. Демид принес мою одежду. Чистую, выглаженную, как будто из другого мира. Я оделась молча, взяла документы из рук медсестры и направилась к выходу. Но он перехватил меня у дверей, его рука на моем локте была твердой, неумолимой.

— Куда ты? — спросил он тихо, но в голосе сквозила сталь.

— Уеду. Отпусти.

Он не отпустил. Вместо этого подтолкнул меня к своей машине, усадил на переднее сиденье и пристегнул ремень. Как ребенку. Я попыталась вырваться, но силы были не равны. После болезни я была слаба, как котенок.

— Увези меня в общежитие, — потребовала я, глядя в окно.

Демид завел мотор, но не тронулся с места сразу. Его пальцы сжали руль.

— В твоем общежитии уже живет другой человек.

Я повернулась к нему резко, сердце заколотилось от ярости.

— Тогда увези меня к Максиму.

Его глаза потемнели, челюсти сжались с такой силой, что я услышала скрип зубов. Руль хрустнул под его пальцами… Он был в ярости, это было видно по каждой линии его лица.

— Ты не будешь жить с другим мужчиной, Ева. Ты моя.

— Я не вещь! — парировала я, голос дрожал от гнева. — Я не могу принадлежать тебе. Ты мне не хозяин!

Он повернулся ко мне, его взгляд был как удар. Интенсивный, неумолимый.

— Нет, ты ошибаешься. Ты принадлежишь мне. Хоть брыкайся, хоть кусайся, делай что хочешь, но ты будешь жить со мной.

— В качестве кого? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, несмотря на ком в горле. — Твоей домашней зверюшки?

Он отвел глаза на секунду, глядя на дорогу, а потом ответил, и в его тоне сквозила смесь уверенности и чего-то более глубокого, почти уязвимого:

— Ты будешь жить со мной в качестве моей женщины.

Я почувствовала, как щеки вспыхнули румянцем — от смущения, от злости, от всего сразу. Это было слишком интимно, слишком нагло.

— Я не буду с тобой спать! — рявкнула я, стараясь звучать решительно.