Дон (СИ) - Градов Константин - Страница 37

Глава 16

«Ковальчук»

Михаилу Ковальчуку в село на Суле было пятнадцатого сентября сорок первого года, когда немцы пришли.

Это была суббота. С утра он работал на огороде с матерью, копал картофельную яму на зиму. К обеду на улице у соседа крикнули, что на другом краю села стоят немцы — две колонны, мотопехота, без боя. К двум часам Михаил с матерью сидел у себя во дворе. К трём — у их дома прошёл первый патруль. К пяти — немцы стояли уже в правлении колхоза, и староста, оставшийся с двадцатых годов в селе, выходил к ним кланяться. Михаил из окна видел старосту, его руки, его поклон. Староста с матерью Михаила к вечеру не разговаривал — они с матерью у него за двадцать лет никогда не общались близко, и сегодня тем более.

В тот же сентябрь в селе устроили перепись хозяйств. Михаил и мать значились по одному двору, по одной избе, по одной корове, по одной свинье в загоне, по двум курицам. Корову зимой увели — не немцы, а соседи, перепродали в район, у матери только мешок зерна остался от коровы. Михаилу к декабрю было семнадцать лет восемь месяцев. Он зимой жил с матерью, помогал по двору, пробовал чинить отцовские инструменты. Отца у него не было с тридцать четвёртого — отец погиб не на войне, а в шахте, в Донбассе, куда уезжал на сезонные. Михаил его не помнил живым, помнил только по двум фотографиям на стене. На одной отец стоял в кепке у шахтного входа, на другой — с матерью на свадьбе.

Зимой сорок второго в село пришла мобилизация — не немецкая, а советская, через подполье. Михаилу к январю исполнилось восемнадцать. К нему дома пришли двое — мужики из соседнего села, говорили шёпотом, ушли через час. Через две недели Михаил ушёл с ними на сборный пункт за рекой, через лес. Мать в дорогу собрала ему мешок — две рубашки, шерстяные носки, кусок сала, четыре яблока. Прощались у плетня, не обнимая — соседи могли увидеть. Михаил ушёл утром в темноте.

К марту он был в Воронеже, в учебном пункте для добровольцев с оккупированных территорий. К апрелю — на курсах воздушных стрелков-радистов в Куйбышевской области, эвакуированных туда осенью сорок первого. К июню — выпущен сержантом. По стрельбе у Михаила в выпуске была четвёрка с плюсом, по приборам — пятёрка, по математике — пятёрка, по уставам — четвёрка. По общему рейтингу — двенадцатый из тридцати восьми в его взводе. К июлю — отправлен в Калач, в сто сорок седьмой ШАП, по сводному распределению. По распределению он не знал, кто будет его лётчиком — это решалось в полку командиром эскадрильи. У Михаила в Калаче за две недели в палатке стрелков-радистов сложилось несколько внутренних предчувствий: к Бабенке он не пойдёт (Бабенко казался ему слишком молодым), к Морозову — может пойти, если Морозов выйдет из госпиталя вовремя (а тот вышел только третьего августа), к Гладкову — он не знал, к командиру эскадрильи — не загадывал. По форме предчувствий у него было два — Морозов и Соколов. Соколов оказался.

В Калач он прибыл шестнадцатого июля, в эшелоне с тремя другими стрелками-радистами. В палатке у штабной четверо сидели две недели без машин, без работы, в ожидании.

Михаил все эти две недели по утрам делал одно и то же. Вставал в пять. Шёл умываться к бочке у мастерской. Возвращался в палатку, доставал из своего вещмешка самодельную отвёртку — короткий стальной стержень, сплющенный с одного конца, обмотанный с другого тонким куском кожи — и проверял ею крепления своей собственной мелочи. Это была вещь, которую он сделал сам в Куйбышевской области, на курсах, из обломка от штампа. Отвёртку он держал в правом нагрудном кармане, рядом с курсантской книжкой. По форме отвёртка была не лучшая, но удобно лежала в кармане, и Михаил её чинил тем, чем чинил — отцовскими привычками, которые он не помнил, но которые у него в руках откуда-то были.

С двадцать восьмого июля, когда Кравцов в полку читал приказ номер двести двадцать семь, Михаил стоял в общем строю у штабной. Он стоял на правом краю четвёрки стрелков-радистов, чуть позади, не выделяясь. Приказ Михаил слушал, без выражения. У него в Лохвицком районе на Суле сейчас, в восьмой месяц немецкой оккупации, мать одна. Михаил приказ принял молча, как и все.

Восьмого августа в восемь утра восемь двухместных Ил-2 прилетели в Калач с авиабазы под Камышином.

Я стоял у штабной, как и весь полк, и смотрел, как они садятся. Первый зашёл на полосу с северного захода, выровнялся, коснулся колёсами, прокатился до конца, развернулся в углу. Второй — за ним. Восемь машин сели одна за одной с интервалами в двадцать секунд. На последней в задней кабине под фонарём виднелась голова стрелка-перегонщика в шлемофоне — стрелки-перегонщики тоже шли с машинами, по одному на каждую, и они после посадки сходили с крыла, забирали свои планшеты и уходили к полевой почте за сводным транспортом обратно на базу.

Машины внешне отличались от старого Ил-2 одной плоскости: задней кабиной с турельной установкой и приподнятым гаргротом за ней. Цвет был тот же — тёмно-зелёный сверху, светло-голубой снизу. Бортовые цифры на новых машинах были стандартные, выкрашенные белым, без обводки, без щербин. На моей новой семёрке у бортовой цифры «7» белая обводка была ровная, без пятна. Старая семёрка у меня в полку отличалась по щербине у обводки — следу от февральской пули в Кашине. На новой семёрке этого следа не было.

Прокопенко стоял у моей старой семёрки в её последний день в Калаче. Старую увозили сегодня, после обеда, своим ходом — с другим лётчиком, перегонщиком, который пришёл из тыловой группы. Он отгонит её в запасной полк под Камышин, и там она будет служить учебной, как у нас в Кашине осенью сорок первого служили учебными машины первых серий.

Я подошёл к Прокопенко.

— Григорий Тихонович, она готова к перегону?

— Готова. Мотор проверен утром, давление масла в норме. Курс задан, заправка полная. Я её обхожу в последний раз, проверяю по списку.

— Сколько у тебя по списку?

— Сорок восемь пунктов. Я их с осени сорок первого проверяю по семёрке каждый раз перед длинным перегоном. Сейчас проверяю в первый раз — для другого.

Прокопенко обошёл машину от носа против часовой. У крыла он положил левую ладонь на лонжерон — это была его старая зимняя манера, по которой он проверял лонжерон на скрытые трещины через тепло руки. Зимой это работало по контрасту с инеем; летом — по контрасту с прогретым металлом. У Прокопенко по этому методу за полтора года в полку было три или четыре случая, когда он находил скрытую трещину раньше штатной дефектоскопии. Один раз — на машине Беляева в декабре сорок первого, под Можайском. Машина после того ремонта дожила до апреля и переправилась с Беляевым в другой полк целой. Два других случая я не помнил по дате, помнил по жесту и по короткой фразе: Прокопенко обнаруживал, Прокопенко сообщал, Прокопенко чинил. Это была одна из его манер, на которую полк в эту полтора года тихо полагался. Сегодня лонжерон у него под рукой был ровный, без сюрпризов. Прокопенко на это не реагировал — просто принял к сведению. Он отошёл от лонжерона, прошёл к носовому щитку.

У носового щитка он постоял дольше. По правому борту у носа на старой семёрке у нас была щербина от февральской пули, светлое пятно внутри белой обводки бортовой цифры. Прокопенко на это пятно сегодня посмотрел в первый раз с конца апреля. До конца апреля он не закрашивал — я ему так и не сказал, надо ли. Сегодня — он стоял у этого пятна, оглядывал его. Не дотрагивался.

— Закрасить? — обронил я негромко, не приближаясь.

— Не надо. Пусть так уйдёт. Учебной машине щербина не помешает. У них там в учебном полку щербина — это история. Я её даже маркером отметил бы, если бы маркер был.

— Без маркера обойдёмся.

— Обойдёмся, история останется в металле.

Он отошёл от носа. Семёрка стояла под утренним солнцем в последний раз в Калаче. По её правому борту у бортовой цифры лежала тонкая полоса утренней тени от навеса. На крыле сверху сидела одна оса — прилетела к нагретому металлу, посидела секунду, улетела. Прокопенко осы не заметил. Я заметил, но не сказал.