Дон (СИ) - Градов Константин - Страница 19

Я был в кабине через семь минут.

Прокопенко работал с моторами с трёх ночи — он сегодня заранее, по слову Кожуховского, разбудил всю свою бригаду и подал всем машинам полную заправку и полную бомбовую нагрузку. К четырём двадцати две моя семёрка стояла на полосе с прогретым мотором. У Захарова — та же картина. У Тихонова — у его машины уже сидел Шумилов в кабине, не запасной, а ведомым, с шлемофоном на голове. Я с подножки моего крыла увидел, как Шумилов один раз чуть прищурился — не от солнца, потому что солнца ещё не было, а просто, по привычке. В кабине его прищур никому не мешал.

— Группа, готовы, — донёс по эфиру Гладков.

— Группа, готовы, — отозвался Морозов.

— Семёрка готова, — обронил я. — Захаров, Тихонов с Шумиловым, на крыло. Якты подходят по графику?

— Подходят, — пришло с земли.

К четырём сорока пяти над нами прошли две Як-1 — те же, что в прошлые дни. Ведущий по эфиру: «работаем». Я ответил: «работаем».

— Группа, на полосу. Восьмёрка плюс пара Як. Цель — район Касторное — Тим, дорожные узлы. Подход с юго-востока, заход с трёх тысяч. Эрэсы, бомбы, эрэсы.

— Принято, — отозвалось эхом по группе.

Мы пошли первыми. Машина шла легко в утреннем плотном воздухе. До Касторного по карте было восемьдесят километров, и мы шли низко, на восьмистах, чтобы не подставляться рано. Полоса под крылом начиналась знакомая — Битюг слева, потом тёмное пятно леса у дальнего хутора, потом плоское поле без леса до самого горизонта. С сорока пяти километров от Касторного я начал слышать в эфире чужой треск — это была частота немецких истребителей, она у нас в шлемофоне иногда проскакивала на крайних режимах. Треск шёл плотный, тяжёлый, как если бы в воздухе сразу работала целая истребительная группа. Я понял, что это не моя группа, и что Як-1 над нами этот треск тоже слышат — у их ведущего волна совпадает по нижней границе.

Над Касторным было дымно с земли.

Дым шёл с просёлков и с пересечения дорог — снизу горели грузовики, два или три, оставленные с ночи, и над ними поднимались тонкие столбы. Они означали одно: тут уже стояли немецкие колонны, ночью или с рассвета они уже работали по нашим тылам. Мы зашли с юго-востока, с трёх тысяч.

— Группа, по дорожному узлу, заход.

— Принято, — отозвался Тихонов справа от себя.

— Шумилов — за Тихоновым, не отрываться.

— Понял, — отозвался Шумилов через эфир, чистым школьным голосом.

Я пошёл первым, под левый разворот, эрэсами в семьдесят пять градусов наклона. Эрэсы отпустил с полутора тысяч, шли вниз четырьмя дымными следами. Внизу мелькнули вспышки — две, потом ещё одна, потом ещё. Я выходил с креном вправо, в горизонт, и над дорожным узлом теперь шла стелющаяся полоса дыма. Захаров за мной отбомбился по тому же узлу. Гладков с Шестаковым шли на пятнадцать секунд позже, по тому же маршруту. Морозов с Тихоновым — за ними. Шумилов шёл за Тихоновым.

Зенитки в этот раз были не двадцатимиллиметровки. Зенитки были тяжелее — счетверённые, с плотностью трассы выше, чем в Ржеве и в Кашине вместе. У них стояла целая батарея, и эта батарея у нас работала по всем сразу, не выбирая. Я успел подумать про это в одну секунду, и в эту же секунду в эфире сорвалось короткое:

— Тихонов, влево, уходи! — кричал Морозов с земли, голосом, который я узнал и не узнал одновременно. Я обернулся в зеркало — две машины моего звена шли в развороте, чуть круче, чем должны были по моему заходу. Тихонов уходил влево, как ему крикнул Морозов. Шумилов — за ним. У Тихонова в крыле уже шла тонкая струя дыма — не пробитая, осколочная, но не задевшая баков. У Шумилова крыло было чистое. На секунду я выдохнул.

И тогда у Шумилова в передней части машины полыхнуло.

Я не разобрал сразу, что это. По эфиру было пусто — Шумилов в эту секунду в эфир не выходил. По дыму было видно, что в кабину пришёл прямой осколок зенитного снаряда, не вскользь, а прямо. Машина пошла в землю не в развороте, как у некоторых сбитых я видел зимой, а, носом вниз, по баллистической линии. Времени между «полыхнуло» и «пошла» прошло, может быть, полторы секунды.

Шумилов не успел крикнуть. Шумилов не успел ничего — он шёл за Тихоновым плотно, как ему было сказано, и осколок пришёл не в крыло, а в кабину, и кабина в эту секунду перестала быть управляемой. Об этом я подумал не словами. У меня сложилось мгновенно: одна машина из восьми сегодня не вернётся, и эта машина — Шумилова. Никаких других мыслей в эту секунду у меня не было.

Машина легла в землю у самой границы поля, где-то между дорогой и началом перелеска. Я видел место по горизонту, по тёмному столбу дыма, поднявшемуся через две секунды после удара. Столб шёл коротким, не широким, как у грузовика — то был самолёт, у которого бензина в баках было ещё много, и который пошёл в землю по прямой, не разрушив её на двести метров вокруг, а уйдя в неё носом. Через десять секунд дым над этим местом начнёт расходиться шире. Тихонов справа от меня держал курс. Захаров справа от меня держал курс. Я держал курс.

— Группа, выход. На восток. На двух тысячах.

Эфир в эту секунду был не пустой — истребители Як-1 над нами что-то передавали друг другу, у них шёл бой с парой Bf-109, пришедших с юго-запада. Но в моей частоте, в нашей, было тихо. Семь машин шли за мной на восток, без одной восьмой.

Сели к семи сорока. Прокопенко стоял у моего капонира, как и в прошлые дни. Он по тени мою машину узнал раньше, чем я её спустил с пробега, и шёл уже к её носу с тряпкой в руке. Когда я слез с крыла, он посмотрел на меня молча. Я ответил молча. Это было всё, что мы могли сейчас сказать друг другу.

Тихонов сел третьим. У него крыло шло с пробоиной — не критичной, заклеит за день. Тихонов слез с крыла, отёр ладонь о голенище, постоял с минуту у борта. Морозов подошёл к нему, ничего не сказал. Гладков подошёл, тоже не сказал. Они стояли втроём у крыла Тихонова, и эта тишина у них шла долго — две минуты, или три, я не сказал бы точно.

В пять минут восьмого Кожуховский вышел из штабной с папкой. Он прошёл прямо к Тихонову — Тихонов был старший по последней паре, и протокол по потере у нас в полку шёл через ведущего пары. Кожуховский с Тихоновым поговорил у крыла, негромко, минуту. Я в это время был у семёрки, спина к фюзеляжу. Прокопенко не подходил.

К восьми Тихонов отошёл от своей машины и пошёл к землянке четвёрки. У землянки четвёрки в это утро никого не было — Бабенко, Кулагин и Воробьёв ходили на полосе, у Бабенко машина была на ремонте после вчерашнего, Кулагин стоял с Морозовым, Воробьёв подмётил у своей землянки тропинку — он сегодня впервые подметал не у нашей с Прокопенко землянки, а у своей. Он не объяснил. Метла лежала у его двери.

Тихонов зашёл в землянку четвёрки и стоял там минут пять. Что он там делал — я не знаю. Через пять минут он вышел, держа в руке что-то — небольшое, плоское, в твёрдом картонном переплёте. Это была книжка Шумилова. Та самая, тонкая, из левого нагрудного кармана. Шумилов её, видимо, перед вылетом оставил в землянке, как оставляют то, что не должно лететь.

Тихонов донёс книжку до моей землянки и положил её мне на стол, поверх рабочей тетрадки. Не сказал ничего. Я тоже не сказал ничего. Книжка лежала у меня на столе закрытая. На обложке — серой, с тонкой чёрной рамкой по периметру — стояло: «Алексей Толстой. Пётр Первый. Книга первая». Я книжку не открыл. Я смотрел на неё и думал, что в правом нагрудном кармане у Шумилова сегодня утром лежали очки, и что эти очки теперь лежат на том поле, у границы перелеска между Касторным и Тимом, и что если кто-то завтра или через неделю выйдет на это поле и найдёт там обломки машины, очки могут оказаться целыми. Лётчик не лежит у обломков. Лётчик в этой машине пошёл в землю в кабине, и кабина легла на нос. Очки в правом нагрудном — это всё, что у меня было от него на этот час.

Я открыл рабочую тетрадку. Записал: «Шумилов В. А., 28.06.1942, район Касторное — Тим. KIA. Зенитка прямо в кабину».