Правила волшебной кухни 7 (СИ) - Сапфир Олег - Страница 18

— А-а-ай! — отмахнулся я. — Плевать!

Главное, что Джулия выполнила мою просьбу от и до, прямо вот слово в слово. В дверях «Марины» она появилась в лёгком, летящем платьице сиреневого цвета, с распущенными волосами и улыбкой, глядя на которую я невольно испытывал лёгкость бытия.

— Шикарно, — честно сказал я. — Просто шикарно.

Кареглазка по нашей давней традиции смутилась. Потом молча взяла меня за руку и потянула вперёд, из Дорсодуро, в центр, прямиком на праздник жизни.

А начался он практически сразу же. Музыка неслась из каждого уголка — где-то играл аккордеон, где-то скрипка, а где-то собрался целый уличный оркестр. В праздничный день Венеция стала похожа на расписную штакулку, из корой сыпались все краски мира. Все краски и… эмоции.

Людское море штормило от радости и восторга. Семьи, влюблённые парочки, компании, туристы, женщины и мужчины, старики и дети. Понаблюдать за детьми — особое удовольствие. Они буквально визжали от смеха, гоняясь за мыльными пузырями, которые специально обученной синьор в карнавальном костюме выдувал в каких-то промышленных масштабах.

Я же шёл сквозь толпу, прикасаясь ко всем этим эмоциям своим даром и осторожно, будто пчёлка, собирал эмоциональную пыльцу. Чуть-чуть радости, чуть-чуть восторга, чуть отсюда, и чуть оттуда.

Увы и ах, но по сравнению с тем, что было — это мелочь. Я чувствовал, как мой внутренний резервуар заполняется, но заполняется по капельке. При таком «урожае» мне потребуется несколько недель, чтобы вернуться хотя бы к четвертине от прежнего уровня. Вот только нету у меня этих недель. «Марина», понтоны, пекарня. Пекарня, понтоны, «Марина».

— Артуро! — вдруг в толпе я услышал знакомый голос. — Артуро!

Раф. По случае праздника — в ярко-синем пиджаке и белых брюках.

— Синьор Маринари, — он пожал мне руку, а после поклонился кареглазке. — Синьорина Джулия. А где… кхм… а где ваша сестра? Где синьорина Анна?

— Доброе утро, — хохотнул я. — У меня всё отлично, спасибо, что спросил.

— Э-э-э-э… да. И всё же? Я думал покатать синьорину Анну на лодочке, но всё никак не могу её найти.

— И не найдёшь, — ответил я. — Думается мне, что сестра не в городе.

Рафаэле поник. Ручки повисли плетьми, голова тоже упала. И надо бы его обрадовать.

— Но это не беда! — крикнул я и похлопал мужчину по плечу. — Ведь ты можешь покатать на лодочке нас с Джулией!

Ну и как мне отказать?

Итак! Уже спустя пять минут наша гондола плавно выскользнула на Гранд-канал и тут же попала в поток других лодок. Люди махали нам с мостов, набережных и балконов, что-то кричали и, — что уж совсем фантастично, — осыпали процессию лепестками роз. Музыка, смех, звон бокалов.

Я сидел, приобнимая кареглазку за талию, глазел по сторонам и потихонечку «работал».

— Ты чего так странно улыбаешься? — спросила Джулия, заметив моё блаженное выражение лица.

— Хорошо, — просто ответил я. — Просто хорошо. Просто красиво и…

…и горячо!

— Ай!

— Что с тобой?

— Не-не, всё нормально…

В этот самый момент я почувствовал жжение в области груди. Именно там, где на простой верёвочке висел перстень деда, который Аня оставила мне на передержку. В последнее время сестра постоянно гоняла в открытых лёгких платьицах, и вот эта массивная штуковина в области декольте портила ей весь образ. Про то, чтобы одеть дедово кольцо на палец, вообще речи не шло. Слишком они у Ани тонкие.

Да оно и для меня здоровое, если уж начистоту. Дед Богдан был огромным мужичарой далеко под два метра ростом — настоящий русский медведь. Ручищи — два экскаваторных ковша. И тем удивительней было наблюдать за тем, как эти ковши ловко орудуют кулинарным пинцетом, украшая очередное блюдо инсталляцией из побегов гороха и сушёных цветов фиалки.

Так вот! Дед носил свою печатку на мизинце, а мне оно, получается, как раз подойдёт на средний палец.

И раз оно жжётся, то это неспроста. Стоило мне снять верёвку с шеи и положить кольцо на ладонь, как мир вокруг начал меняться. Не внешне, понятное дело, а энергетически. Эмоции толпы стали ярче, осязаемей и как будто бы… доступней?

— Что ты делаешь? — спросила Джулия.

— Подожди-подожди. Сейчас. Секунду…

Затаив дыхание, я надел кольцо и в этот самый момент мир вокруг взорвался. Я… я даже не знаю, как это описать. Все эти фразы типа «краски стали ярче» и «ярки стали краще» уже настолько замусолены, что потеряли всякий смысл.

Просто мир вокруг разом стал живым, пульсирующим и дышащим. Каждый человек вокруг меня светился своим особенным светом, эмоции пёрли из него как испарения, и испарения эти густо замешивались, создавая огромный живой узор.

И среди всего этого великолепия я вдруг почувствовал его.

Деда.

Он был где-то здесь. Причём речь не про слезливую метафору о том-де, что предки улыбаются тебе с небес, о юный Маринари. Вовсе нет! Я чувствовало его ФИЗИЧЕСКОЕ присутствие. Он был где-то рядом, живой и здоровый.

Нахлынули воспоминания о том, как маленький я сидел у деда Богдана на коленях. Как он помогал мне готовить мой первый борщ, как отвечал на тысячи тысяч «почему?», как смеялся и, конечно же, поучал меня всяким-разным житейским премудростям.

«Ты готов»

Чего⁈ Мне показалось… Или нет?

Поток воспоминаний прервался так же внезапно, как и начался, и тут я понял, что произошло. Я видел эмоции так, как никогда раньше. И я мог брать их! Брать не по одной, а косить, загребать и… хапать! Хап-хап-хап!

Я вытянул руку в сторону ближайшей толпы на набережной, сделал одно лёгкое движение, и колоссальная волна позитивной энергии хлынула в мои загашники.

— Ох, — выдохнул я, чувствуя, как возвращается былая сила. Затем посмотрел на перстень и улыбнулся. Кажется, сегодня я стал на шаг ближе к Богдану Константиновичу…

Глава 9

Интерлюдия. Эммануэль Карризи.

Как-то так получилось, что с недавних пор Эммануэля Карризи не интересовало вообще ничего на свете, кроме гематогенок, кровяной колбасы и Анны Эдуардовны Сазоновой. И если первого со вторым в его жизни было с избытком, то девушка постоянно ускользала из его поля внимания, и за ней приходилось следить.

Следил Эммануэль отнюдь не как маньяк. Никаких грязных помыслов и никаких фантазий. Периодически он и сам не понимал, зачем это делает. Он следил за Анной Эдуардовной, как человек, который внезапно увидел что-то прекрасное и теперь не может отвести взгляд.

Отец орал. Отец негодовал. Отец громко топал ногами и говорил Эммануэлю, что он занимается совершенно не тем, чем следует. А недавно в качестве наказания, дон Карризи даже взял и отобрал у сына плюшевого гуся.

По поводу последнего Эммануэль расстроился, но не очень. Спать ему теперь было удобно и без гуся. Гроб внезапно оказался очень даже уютным, ну а особым шиком для юного Карризи отныне было подремать на турнике, зацепившись ногами за перекладину.

В его новой жизни всё очень резко менялось, и одним таким изменением стала боль. Ну а точнее её отсутствие. Все физические неудобство в один момент взяли, и притупились. Так что Эммануэль больше не чувствовал ни поджопники, ни подзатыльники отца, и ему приходилось симулировать.

Следом резко возросла сила. Эммануэль и до того был силён благодаря тому, что посвятил жизнь спортзалу, ну а теперь так вообще… однажды, неосторожно отгоняя муху, он ударил отца. А тот пролетел несколько метров и впечатался в стену так, что на ней осталась мультяшная вмятина.

Эммануэль тогда очень сильно испугался. А как испугался сам дон Карризи! С тех пор он предпочитал общаться с сыном исключительно через стальные прутья решётки.

Итак…

Эммануэль следил за Аней, потому что она красивая и интересная. Но вот беда — Аня постоянно куда-то пропадала, и следить за ней становилось невозможно. Эммануэль грустил. А после последней её «пропажи» загрустил ещё сильнее, ведь Аня вернулась очень злая и расстроенная. А Эммануэль нравилась не такая Аня. Ему нравилась бодрая и весёлая.