Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 26

Порядка не было, зато была ясность. Ядро тут было ни при чём. Никакого распада, никакой магической патологии, никаких красных зон из учебника. Зверь задыхался. Чисто физически, как задыхается человек с куском мяса в трахее, и от удушья, от кислородного голода его перепуганная магия шла вразнос, детонируя по всем контурам. Паника плюс асфиксия. Разгром и зашкал на сканерах были следствием.

Теперь, зная, что искать, я видел в его буйстве рисунок.

Между заходами на скалы Бастион резко, судорожно дёргал шеей, вытягивал её, разевал клюв шире крика и делал горлом характерное волнообразное движение, которое я видел у сотен животных, от кошек до эфирных питонов. Он пытался отхаркнуть. Раз за разом, безрезультатно, и с каждой неудачей паника накрывала его с новой силой, и он снова бросался крушить скалы, потому что ничего другого его гаснущий от гипоксии мозг предложить не мог.

Хрип. Я вслушался в его дыхание между клёкотом. На вдохе к дыханию примешивался тонкий свист. Просвет есть, но перекрыт больше чем наполовину. Пока перекрыт частично, зверь жив. Сместится, встанет плотнее, и счёт пойдёт на минуты.

Я вернулся по винтовой лестнице на балкон.

— Чем вы его кормили? — с ходу спросил я у ветслужбы. — Сегодня, вечером. Точно, по граммам.

— Премиум-линейкой эфирной говядины, — залепетал тот, что со сканером. — Всё по протоколу, двадцать шесть кило, обвалка ручная, мы кости отдельно…

— Кости отдельно, — повторил я, глядя вниз, на арену.

Взял сканер у ветеринара и через него увидел. С помощью увеличения.

У дальней стены, в пыли, валялись останки тренировочного манекена. Здоровенной ростовой куклы на стальной раме, из тех, на которых отрабатывают атаки ловчие звери. Манекен был разодран в лоскуты, набивка разлетелась по всей арене, а грудной щиток куклы, и от него не хватало куска. Хотя это я разглядел с большим трудом.

— Это что? — я ткнул пальцем.

— Тренажёр, — упавшим голосом сказал управляющий. — Атакующий манекен. Он его вчера… то есть его должны были убрать после вечерней тренировки, но Бастион его затрепал и утащил на скалы, к нему побоялись лезть, решили, утром краном…

— Из чего щиток?

Управляющий молчал. Ответил второй фамтех, тихо, уже понимая:

— Композит. Кевларовые пластины на полимере. Он же должен держать удар когтя…

— Поздравляю, — сказал я. — Ваш грифон во время кормления доигрался с манекеном и отхватил от щитка кусок. Кусок ушёл в глотку. Судя по хрипу и по тому, что зверь жив до сих пор, пластина встала поперёк дыхательного эфирного клапана и наполовину перекрыла просвет. Он задыхается. А кислородное голодание у эфирного зверя раскачивает магию, Ядро пытается компенсировать удушье и идёт вразнос. Вот и весь ваш спонтанный распад из учебника.

На балконе стало тихо, насколько бывает помещении, где орёт полуторатонный грифон.

Гольдман очень медленно повернулся к управляющему. Голос его вернулся к обычной негромкой ровности, управляющий сделался на тон белее.

— Манекен должны были убрать после тренировки. Вчера. Кто принял решение оставить его в вольере до утра, мы установим завтра, и я лично поговорю с этим человеком о цене его удобства. Сегодня все свободные руки работают на доктора Покровского.

— Кевлар, — он снова коротко прикрыл глаза. — В глотке. У Бастиона.

— Объясните, — потребовал Гольдман. — Я должен понимать, что происходит с моим зверем.

— Дыхательный эфирный клапан, — я показал на собственном горле, — это у крупных пород узел на стыке трахеи и магических контуров. Через него дыхание питает Ядро напрямую, поэтому любой затык в этом месте бьёт сразу по двум системам, по лёгким и по магии. Пластина стоит в просвете ребром и держится на мышечном тонусе, как заноза в сжатом кулаке. Пока зверь в сознании и глотка в тонусе, просвет наполовину открыт, он дышит, худо, со свистом, но дышит. Со временем ткани отекут, и просвет закроется сам. Часа два-три у нас есть. Может, меньше. И это, Давид Маркович, была хорошая новость.

— Хорошая⁈ — взвился фамтех со сканером. — Да если там инородное тело, мы к нему не подойдём! Вы его видели⁈ Он в аффекте, он галерею гнёт! Он любого, кто сунется в вольер, порвёт на куски, там шприц достать не успеешь! Надо глушить транквилизатором, полную дозу, и пока лежит…

— Пока лежит, — перебил я, — он умрёт.

Фамтех осёкся. Я обвёл взглядом балкон и стал объяснять то, что мне самому стало ясно ещё внизу, на галерее, и от этого холодело.

— Транквилизатор расслабляет мускулатуру. Всю, включая мышцы глотки и дыхательного клапана, которые сейчас, в тонусе, худо-бедно держат просвет и не дают пластине лечь плашмя. Уберите тонус, и пластина сядет плотно. Полная обтурация. Зверь под наркозом даже не забьётся, он просто тихо задохнётся во сне, за две, максимум три минуты, и никто из вас не успеет ни трахеотомию ему сделать, ни клюв разжать. Стрелять транквилизатором в задыхающегося зверя означает его убить.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Гольдман. — Вы описали задачу, в которой нельзя стрелять, усыплять и нельзя подойти. Я привык, что у задач есть решения. Я за это плачу.

— Решение есть, — сказал я, и слова вышли сами, без взвешивания. — Дайте мне пять минут подумать, как его не угробить.

Глава 9

Гольдман кивнул и отошёл к стеклу, забрав с собой ветслужбу одним движением брови. Умение не стоять над душой у специалиста тянуло в моих глазах дороже всего его питомника.

Я остался у перил один, честный ответ на его вопрос пока звучал безумно даже внутри моей головы.

Внизу Бастион выдохся на очередном заходе и тяжело сел на разгромленную скалу. Передышки у него становились длиннее, я засёк по часам, сорок секунд неподвижности, только бока ходят и клюв разевается в уже беззвучном крике. Гипоксия брала своё, зверь выгорал. С одной стороны, это упрощало подход. С другой, это означало, что часы, о которых я говорил Гольдману, следовало делить надвое.

Предлагать было нечего, кроме правды. Пластину надо вытаскивать сейчас, пока зверь в сознании и мышцы держат просвет. Вытаскивать означало добраться до глотки, засунуть руки в клюв летающему, обезумевшему от удушья хищнику размером с микроавтобус, который в нынешнем своём состоянии не подпустит на десять метров ни человека, ни дрона, и любую попытку сближения встретит когтями по фюзеляжу.

Рюкзак у моих ног вздрагивал и на глазах делался всё более плоским, постоялец внутри вжимался в дно. Судя по амплитуде, он жалел обо всех решениях, приведших его в этот вечер, начиная с первой коробки лукума.

Я посмотрел на свои хирургические руки. Две жизни меня кормившие. До глотки Бастиона им было как до луны. Никакая страховка, никакой трос, никакая броня не решали главного, зверь не даст к себе подойти, а гоняться за ним по вольеру означало загнать его до остановки сердца.

Старик во мне уже привычно раскладывал задачу на составляющие, как раскладывал когда-то безнадёжные случаи на операционном столе.

Дано: инородное тело в дыхательных путях, пациент в сознании, в аффекте, доступ к пациенту невозможен. Требуется: доступ. Молодой во мне тем временем прикидывал скорость грифоньего когтя, грузоподъёмность крыла и предлагал варианты один другого страшнее, от сети с крана до приманки с собой в главной роли. Все варианты упирались в одно и то же. Крупного, заметного, пахнущего человеком врага Бастион в нынешнем состоянии встречал ударом на первом же шаге.

Человек эту задачу не решал.

Внизу Бастион снова тяжело поднялся в воздух, сделал вымученный круг под куполом и обрушился на многострадальную скалу. Секундная стрелка на моих часах шла по кругу, и с каждым её кругом просвет в чужом горле становился на волос уже. Решение требовалось сейчас и оно должно было быть маленьким, бесшумным, невидимым для обезумевшего зверя.

В приоткрытом рюкзаке, тихо и сыто икнуло.

Из-под брезентового клапана на меня смотрели два глаза на независимых шарнирах, и в этих глазах ещё стояла дремотная тортовая безмятежность.