Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 16

Слово «внукам» я решил пропустить мимо ушей, для сохранности нервной системы. Взялся за крышку и поднял её, ожидая увидеть рис. Рис там был. А поверх пакета с девзирой лежали три восточные картонные коробки в золотых узорах и надписях вязью.

— А это ещё что за сокровище Алладина?

— А это рахат-лукум! — Ксюша расцвела окончательно. — Настоящий! Продавец, Аслан его зовут, такой душевный дядечка, сказал, свежайший, утром привезли, во рту тает. И акция у него, три коробки по цене одной! Я же не могла упустить, правда?

— Аслан в тебе не ошибся, — я взвесил коробку в руке. — Ладно. Хвалю, снабженец. Две коробки клади обратно в казан, поедут к родителям. А третья остаётся тут, к вечернему чаю. Заслужили.

Ксюша, довольная, утащила премиальную коробку на стойку. На запах немедленно явился Пухлежуй. Он вытек из стационара, встал под стойкой столбиком, насколько позволяла его комплекция мохнатой сосиски, и уставился на коробку взглядом сироты.

«…сладко пахнет… розочками… дайте попробовать… я хороший…»

— Тебе нельзя, — сказал я ему. — В тебе и так сахара больше, чем в этой коробке. Брысь.

Пухлежуй тяжко вздохнул всем телом и улёгся под стойкой, поближе к запаху. Раз нельзя съесть, он собирался хотя бы надышаться.

Чек Ксюша выложила на стол с бухгалтерской торжественностью. Казан потянул на семь девятьсот, девзира на тысячу двести, лукум усилиями душевного Аслана обошёлся в восемьсот за все три, два пакета по пять. Сдачу, девяносто рублей, она высыпала в кассу и вписала расход в тетрадь, дважды подчеркнув итог.

После обеда возобновился приём. Открыл его декоративный хорёк с расчёсом за ухом, за ним кошка-сквозняк на плановую прививку. Тучный кот с подозрением на камни при ближайшем рассмотрении оказался банальным обжорой. Я осматривал, Денисов вёл записи. Саня таскал зверей на стол, а со стола, Ксюша подавала инструменты.

Подавала, впрочем, избирательно.

— Ксюх, подай бинт, а? — Саня, придерживая хорька, кивнул на полку у неё за спиной.

— Сам возьми, — процедила она, не поворачивая головы. — У тебя глаза вон какие зоркие. Всё видишь, всё замечаешь.

— Да чего я сделал-то⁈ — взвыл Саня, дотягиваясь до бинта через весь стол.

Ответом ему было красноречивое молчание. Хорёк под шумок цапнул Саню за палец, довершая картину дня.

В перерыве между пациентами Ксюша подошла ко мне с планшетом. Поверх схемы новой планировки, той самой, которую она вычерчивала под мою диктовку, был приколот исписанный её круглым почерком лист.

— Михаил Алексеевич, вот. Список закупок для первой очереди, по вашей разметке. Я всё посчитала и ещё утром сама скинула Алишеру, номер у нас в тетрадке был записан. Вы же не будете ругаться?

— Нет. Эта инициатива только одобряется, в отличие от некоторых других… Молодец!

— Отлично! — обрадовалась Ксюша. — А он успел переслать мне список обратно. Гипсокартон на перегородки, профиль, кабель для новой проводки, короба вентиляции, краска для стен, двери. Плитку для операционной взял с запасом десять процентов. Итого выходит двести шестьдесят четыре тысячи.

Я пробежал список глазами. Посчитано было дотошно, до крепежа, с ценами и телефонами поставщиков напротив каждой позиции. За такую смету иной прораб взял бы дополнительные деньги.

— Провод пускай берет на сечение выше, — сказал я, возвращая планшет. — Эфирограф переедет туда же, а с ним шутки плохи, я на старой линии уже накушался. Остальное утверждаю. Молодец, Мельникова, сработано чисто.

Ксюша порозовела от похвалы, тут же сфотографировала лист и снова отправила Алишеру. Тот ответил, коротко и по делу, в своём духе. Материалы примет на объекте с понедельника, бригада к тому дню освобождается, начнут со стен.

Стройка из разговоров и чертежей превращалась в даты и рубли, и от этого делалось одновременно радостно и страшновато, как всегда бывает, когда большие планы начинают сбываться.

Денисов улучил момент, когда Ксюша ушла в стационар по дороге задев Саню плечом, и наклонился ко мне над журналом.

— Михаил Алексеевич, — зашептал он, косясь на дверь. — А что между ними происходит? Она же его весь день казнит. Он у неё уже трижды прощения просил, неизвестно за что.

— Дети, — я покачал головой, забинтовывая хорьку расчёс. — Не обращай внимания. Само пройдет.

К шести вечера поток пациентов иссяк, и колокольчик отзвенел по последнему из них. А ещё через четверть часа он звякнул снова, и в приёмную вплыла большая белая коробка, перевязанная атласной лентой, а следом за ней Олеся.

— Принимайте, — она опустила коробку на стойку и потянула ленту. — Только из духовки, ну, почти. Крем схватился, шла, как с хрустальной вазой.

Крышка откинулась, и вокруг стойки немедленно собрался весь личный состав. Торт был хорош. Три яруса, белоснежный крем, бока в шоколадных подтёках, поверху россыпь свежих ягод, малина к малине, и кремовая надпись «35 лет вместе», выведенная красивым почерком.

— Олесь, — честно сказал я, — если твои щи произвели на меня впечатление, то это уже прямая заявка на семейную династию поваров.

— Ого-о, — Саня склонился над коробкой, изучая ягодную россыпь с восторгом искреннего сладкоежки. — Вот это красота! Прямо глаз оторвать невозможно!

Договорить он не успел.

— Да ты, я смотрю, сегодня вообще ни от кого глаз оторвать не можешь! — взорвалась Ксюша так, что Пухлежуй под стойкой подпрыгнул всем своим весом. — На всё подряд пялишься! Специалист широкого профиля!

— Да что ты злая-то весь день, как оса⁈ — Саня выпрямился, задетый за живое. — Я про торт говорю! Про торт! Вот он, лежит!

— Знаем мы твои торты! — Ксюша подбоченилась. — В спортивных штанах твои торты! С хвостиком!

— При чём тут… Да я вообще в окно смотрел! На погоду!

— На погоду! Ага! Пока погода за угол не завернула!

Про торт все забыли. Саня огрызался, Ксюша наступала, голоса набирали высоту, и Олеся наблюдала за баталией, приподняв бровь. Пропущенный день ей, судя по лицу, объяснили одной этой сценой.

На шум из стационара выглянул Пуховик. Барс постоял в дверном проёме, обвёл поле боя сонным взглядом и фыркнул облачком инея.

«…громкие… днём спать не дают… ночью спать не дают…»

Сочувственно вздохнув, он развернулся и утопал обратно на подстилку. Мудрое решение, я бы и сам так поступил, будь у меня подстилка.

— Ребята, ну тише вы, — Денисов замахал руками, оказавшись между фронтами. — Успокойтесь, ну что вы в самом деле, вдруг клиенты зайдут, услышат…

Зря он это. Ксюша развернула орудия на новую цель.

— А ты вообще молчи! — отрезала она. — Тоже мне, миротворец! Сам-то хорош!

— А я-то при чём⁈ — Денисов отшатнулся и прижал к груди журнал, как щит.

Я хлопнул ладонью по стойке. Звук вышел убедительный, посуда звякнула, и перепалка оборвалась.

— Тихо! — сказал я в наступившей тишине. — Детский сад, ей-богу. Один в окно посмотрел, вторую весь день штормит. Разберётесь между собой после работы, без меня и без клиентов.

Все молчали. Потом Ксюша поправила очки и произнесла:

— Между прочим, Михаил Алексеевич, вам пора выходить. Опоздаете к родителям.

— Точно! — Олеся глянула на часы и ахнула. — Миш, время! Пока доедешь!

Крышка захлопнулась над ягодной красотой, лента затянулась обратно в бант, и про торт, на который полагалось любоваться, больше никто не вспомнил.

Сборы вышли короткими. Я переоделся, Олеся придирчиво поправила мне воротник и вручила коробку с наставлением держать строго горизонтально. Коробку я принял на левую руку, как ребёнка. Правой взялся за ручку пакета с казаном, стоявшего у двери, и потянул.

Казан не шелохнулся. Я потянул сильнее и оторвал его от пола вместе с девзирой и двумя коробками лукума внутри. Плечо отозвалось сразу.

— Тяжёлый, зараза, — прокряхтел я, делая первый шаг. — Ксюш, ты когда его выбирала, ты как его поднимала вообще?

— Аслан донёс до остановки, — невозмутимо ответила она.