Один бросок до тебя - Кайроуз Р. С. - Страница 11

Вот, что я поняла за прошедшее время: он — моя ошибка, в которую иногда я всё ещё хотела вернуться. И мне нужно не допустить этого. Но сейчас в этих светло-карих глазах было что-то он был человеком, в которого я с лёгкостью влюбилась, и который сейчас смотрел на меня так, будто сам не знал, как с этим быть.

— Не думал, что ты придёшь, — просто говорит он, без какого-либо приветствия.

— Взаимно, — мой голос совершенно лишён энтузиазма. Я стараюсь звучать не слишком громко, зная, что наши друзья поблизости.

Почему он здесь? Разве он не должен быть с семьёй, как все нормальные люди?

Концентрируюсь на тарелке в его руках и тут же восклицаю:

— Руки прочь от моей индейки!

— Ты могла бы поделиться.

— Меняю тыквенный пирог на индейку, — тут же предлагаю я и ставлю форму для запекания на столешницу.

Я подхожу ближе, выдёргивая из его рук тарелку с картофельным пюре и кусочком индейки. Выглядит аппетитно и, судя по всему, готовила не Грейс — моей подруге лучше не доверять духовку.

— Не так быстро! — он забирает у меня тарелку обратно, движение натягивает ткань футболки на его груди. Той, к которой я прижималась однажды ночью. Это воспоминание заставляет меня отшатнуться, неуютно клокоча в груди.

Мик ставит бокал и тарелку на стол, подальше от меня, и, облокотившись на край кухонного острова, поднимает фольгу и полотенце, которыми был укрыт пирог. Поза небрежная, но взгляд слишком внимательный.

— Он не отравлен? — Картер склоняется ближе, рассматривая десерт, как будто ищет капсулу с ядом, и я не могу сдержаться и закатываю глаза.

— Я добавила небольшой микс мышьяка, белладонны и цианистого калия. Чтобы наверняка.

— И всё? — он усмехается, а затем открывает кухонный ящик, чтобы достать нож.

— Прости, стрихнин закончился.

Я обхожу его, чтобы забрать свою тарелку с индейкой, пока Микаэль разрезает пирог, на моё удивление, он делает это так аккуратно. Почему-то я ожидала, что он разрежет его кривыми кусками, но нет, он делает это ровно и неторопливо.

Но затем он берёт кусок пирога прямо в руку. Без тарелки и вилки, просто надкусывает, и вдруг

— Боже, — он низко стонет, прикрывая глаза, и на мгновение я думаю, что он делает это намеренно. Но он ест его так, словно изголодался. Челюсти движутся размеренно, с наслаждением, будто это действительно лучший кусок тыквенного пирога в его жизни.

Я стою, скрестив руки на груди, и просто наблюдаю, как он смакует каждый укус. Он ест с тем же усердием, с каким, кажется, живёт: делает это шумно и напоказ, не заботясь, испачкал ли пальцы. В другой раз я бы закатила глаза и отвернулась, но сегодня я замираю. И мне не нравятся чувства, что зарождаются внутри меня. То, как непривычно видеть его здесь, в свете ламп, в такой домашней атмосфере, с моим пирогом в руках. Как будто я случайно заглянула в ту версию своей жизни, которая не произошла.

Мне приходится напоминать себе, что я ненавижу его, но даже с этой мыслью в голове, я почему-то продолжаю пялиться на него.

Он поднимает взгляд и на секунду встречается с моими глазами, но я тут же отвожу свой, чувствуя себя застуканной.

— Если что, — говорит он с набитым ртом, — я хочу пышные похороны. И никакой кремации.

Я смотрю на него и прикидываю, сколько лет мне бы дали за его убийство. Явно больше десяти. С другой стороны, теоретически, я бы могла спланировать это как самооборону. Я хмыкаю при мысли об этом, отчего-то уже представляя, как именно всё можно устроить. Возможно, мне стоит перестать слушать тру-крайм подкасты по утрам, чтобы взбодриться.

— Я распоряжусь, чтобы тебе построили склеп. Желательно, на отдалённом острове.

Он смеётся, облизывая губы от крошек, и мне не нравится, что это простое действие вызывает во мне.

Он неотрывно смотрит на меня, с тем прищуром, который я хорошо помню, и я проклинаю своё тело за дрожь, что проходит по коже, как от предчувствия. Или, скорее, воспоминания.

— Видишь, мы начинаем ладить.

— Тебе кажется, — вздыхаю, отворачиваясь. Убираю плёнку с тарелки и ставлю её в микроволновку. Разум кричит убираться отсюда как можно скорее. — Если бы я знала, что ты здесь

— Но ты пришла ради индейки. Моё общество прилагается в придачу. Как подарок с подвохом.

— А ты? Ты здесь по приглашению или вломился, учуяв запах еды и алкоголя?

— Ауч, — он театрально хватается за сердце. — Могла бы хоть немного притвориться, что рада меня видеть.

— Вау, вы всё ещё не поубивали друг друга? — слышится голос Айлин, появляющейся в дверях с кружкой в руках, в уютном свитере и с тенями под глазами.

Я сразу подхожу к девушке, чтобы приобнять её. Она выглядит бледной — заболела прямо перед праздником.

— Ты как? — шепчу.

— Удивлена, что ты всё ещё не заколола его вилкой, — она слабо улыбается, отстраняясь.

— Ты мне помешала, — смеюсь, доставая из микроволновки разогретый ужин.

Индейка выглядит как из рекламного ролика, подрумяненная и сочная, с золотистой корочкой, от которой идёт пар. Точно лучше моего несчастного сэндвича. Пахнет розмарином, чесноком и чем-то сладковатым. Я вдыхаю этот аромат, снова улыбаясь.

Откусываю кусочек, ещё горячо, но я не могу удержаться — это очень вкусно.

— Я тебя люблю, Айлин, — искренне шепчу девушке, пережёвывая.

— О, — она хихикает. — Я плохо себя чувствовала, и индейку готовили парни под моим присмотром.

Резко перестаю жевать и, замирая, перевожу взгляд на усмехающегося Мика, лениво прислонившегося к кухонному острову.

— Я не забыл добавить стрихнин, — подмигивает он. — Приятного аппетита, флаффи, — говорит он и исчезает в гостиной, оставляя за собой запах парфюма и ощущение моего приближающегося нервного срыва.

Ещё одно из воспоминаний, оставшихся в прошлом.

— Напомни, почему вы дружите? — бурчу, снова сосредотачиваясь на тарелке.

Я отказываюсь верить, что Микаэль способен приготовить индейку так хорошо.

Айлин слабо смеётся, пожимая плечами.

— Он довольно милый, на самом деле.

— Ощущение, что вы все под массовым гипнозом, — фыркаю, отправляя в рот ещё один кусочек. Мясо получилось безупречным и, надеюсь, это заслуга Элайджи.

***

Я прикрываю глаза, наблюдая, как трое моих друзей и один недруг играют в «Шарады». Элайджа что-то объясняет сестре, а Грейс смеётся над его попытками.

Я держу в руках бокал вина, но пока не сделала ни одного глотка. Мик, тот самый недруг, возвращается и садится рядом, он выходил в другую комнату, чтобы поговорить по телефону. Он садится на расстоянии, но всё равно слишком близко. Почему у меня ощущение, будто его последний извинений словно и не существовало? Да, прошёл почти месяц, но всё же.

— Если тебе неудобно, могу пересесть.

— Тебе не нужно спрашивать, просто уйди, — холодно смотрю на него.

— Легко, — говорит он, но не отсаживается. — Но тогда ты подумаешь, что выиграла.

— Я не веду никаких игр.

— Ведёшь, — спорит он. — Или это война. До сих пор не понял, в какой мы фазе.

Перевожу взгляд в сторону, делая вид, что слушаю, как играют друзья, но чувствую, что плечи напряжены.

— Я предпочитаю ту, где ты не приближаешься ко мне.

Он усмехается.

— Ты правда веришь в это? — его лицо становится серьёзным.

— Не строй из себя психолога, Микаэль. У тебя плохо получается.

— Столько агрессии в этом маленьком теле.

— Держись своей стороны дивана, если не хочешь получить ещё одну пощёчину.

Поднимаюсь с места и просто направляюсь на кухню. Мне нужно побыть одной и отдышаться.

Слышу, как вслед мне доносится:

— А если хочу?..

Оказавшись одна на кухне, я прячусь за перегородкой и прикрываю глаза, сжав кулаки. Пытаюсь делать дыхательные упражнения, чтобы выровнять дыхание, но голоса на фоне сбивают меня. Они звучат как будто громче, чем должны, они давят, мешая сосредоточиться.

Вдох. Выдох. Считаю до пяти.

Чёрт, ничего не выходит.