Псих (СИ) - Барчук Павел - Страница 8

— Эй, Псих, грабли-то убери. Больно! Сука, реально больно!

Я молча отдернул руку. На коже Гнуса остались лиловые следы. Мы оба уставились на них так, будто видим что-то невероятное. Хотя, по сути, так оно и есть. Потому что никаких следов быть не должно. Я схватил Толика еле-еле, чтобы остановить.

— Ну ты… сука… — Толик прижал конечность к груди и принялся ее баюкать. — Голову лечи, Псих. Чуть запястье не сломал. Понятия не имел, что ты у нас такой сильный…

Я не знал, что сказать в ответ, потому что сам пребывал в тихом ахере.

— И чего завелся? — продолжал сосед. — Никому не интересно, что ты исполнял ночью. Успокойся. А то, что глаза блестели… Так-то вообще не факт. Может, свет с улицы так упал. Часов в двенадцать во дворе кипиш был. Церберы метались как ненормальные. Я так понял, кто-то посторонний пробрался на территорию, и что-то там случилось. Они потом фонари до утра не отключали. Так, может, мне то свечение вообще померещилось. Всё, не ссы. Силач с Клопом и Шкетом только твой смех слышали и дебильное высказывание. Но ты же Псих, кто на это обратит внимание?

Гнус высказался и отвернулся в другую сторону. В тот же момент из обшарпанного динамика на стене раздался бодрый мотив государственного гимна. Следом — раздражающе счастливый голос диктора.

— … великий день, граждане Евразийской Конфедерации! — жизнерадостно вещал какой-то придурок, источая казённый энтузиазм. — Сегодня мы отмечаем праздник Авангарда! Ровно пятьдесят лет назад Девятка впервые предстала перед миром, поклявшись защищать покой Конфедерации! Давайте же возрадуемся, что эти одарённые заботятся о нас. Апогей, чей Дар остановил десятки цунами, предотвратил сотни землетрясений, спас миллионы граждан Конфедерации… Горнило, чьё разящее пламя за последние десять лет очистило неимоверное количество гнёзд преступности… Панацея, светлый ангел, который с помощью своего Дара исцеляет ежедневно тяжелобольных детей…

Дальше диктор перечислил остальных — Стикс, Штиль, Бастион, Мираж, Пульс, Вектор. У каждого — список добрых дел. Все безупречные. Все идеальные. Сокровища нации.

Я потер виски пальцами. Давление все еще оставалось, но уже не такое сильное. Зато до кучи появилось кое-что другое. Мне вдруг показалось, что мой слух стал… как бы это сказать… острее, что ли… Голос чёртова диктора буквально ввинчивался в мозг, будто он талдычит свою речь прямо мне в ухо.

А ещё… Я вдруг слишком сильно начал чувствовать запахи. Например, запах Клопа. Причем это был не физический «аромат», не телесный, а что-то другое.

Кисло… Да… Как от прокисшего молока.

Но, самое поганое, я четко понимал, что чувствую его вовсе не носом, не обонянием. Этот запах сразу сформировался в моей голове.

Повернулся к Гнусу. Прислушался к ощущениям.

Твою мать… Такая же хрень…

От Гнуса тоже пахло. Чем-то тёплым, металлическим. Похоже на слегка нагретый на солнце медный пятак…

Я закрыл глаза. Запахи не пропали — только сместились куда-то на периферию.

Что со мной? Какого хрена происходит?

Потупил еще пару минут, а потом списал это на удар головой. На последствия падения. Это было разумное объяснение. Я в него почти поверил.

Почти.

В коридоре раздался резкий, неприятный голос:

— Подъём, тунеядцы! Шевелите задницами! Сначала общее построение, потом зарядка и только после этого завтрак. Кто не работает, тот не ест. Все помнят⁈

В дверях нарисовалась массивная фигура.

Зубов. Старший воспитатель сегодняшней смены. Бывший военный, списанный по ранению — у него правая нога чуть подволакивает, но это не мешает ему гонять нас как здоровому. Жёсткий, сухой мужик с квадратным подбородком и взглядом замороженной рыбы. Он единственный, кого мы зовем по фамилии. Потому что если узнает, что дали кличку, будет локальный трындец.

В мужском интернате преподавательский состав подобрали соответствующий. Женщин во всём заведении числится всего две — пожилая учительница литературы и библиотекарша. Остальные сотрудники — отставные военные, бывшие охранники из колоний, надзиратели на пенсии. Разговор у них с воспитанниками всегда короткий. И всегда — болезненный.

— Пять минут на умывание! — рявкнул Зубов. — Разбор инвентаря на заднем дворе! Сегодня драите территорию до блеска!

Его взгляд остановился на мне.

— Рубин? А ты чего, мать твою, в верхней одежде дрых⁈ И почему весь в грязи?

Гнус рядом тихо хмыкнул и отвернулся. Сосед, конечно, тот ещё фрукт, но в данной ситуации меня сдавать не будет. Не из благородства — просто потому, что в Инкубаторе все стучат тихо. Если Толику придет в голову мысль слить мои ночные похождения, он сделает это позже, без свидетелей.

— Я задал вопрос, Рубин. — Зубов прошёл вглубь спальни, остановился в двух шагах от моей койки.

Голос у него был ровный, спокойный. Такой спокойный, что хотелось встать и сразу самому пойти в карцер.

— Да это еще вечером, перед отбоем случилось. — Я уставился в лицо Церберу с максимально искренним выражением на физиономии. — Решил побегать. Вы же знаете, страсть как люблю бегать. Дождь прошел, на очередном кругу поскользнулся и прям в грязь упал…

И тут снова появился он, этот дебильный запах. Вернее, не этот. А другой, но снова прямо в башке.

Что-то вроде сырого металла с примесью горелого пороха. Не такой, как от Гнуса. Совсем не такой. Тяжёлый, плотный, будто кто-то поднёс мне под нос гильзу от автоматного патрона.

Зубов. Запах шел от Зубова.

Я понял это сразу, без всяких сомнений. И ещё я понял — он не верит. Ни одному моему слову.

— Бегал, значит, — Зубов прищурился. — И сразу с утра пораньше напялил куртку?

Спокойно. Главное — спокойно. Не отводить взгляд.

— Я в ней спал, Иван Сергеевич. Холодно вчера было, отопление еще не включили. Завернулся, чтобы не замерзнуть.

Запах изменился. Металл никуда не делся, но к нему добавилась тонкая кислая нота — как от давно немытой бутылки из-под молока. Сомнение. Чёткое, осязаемое. Зубов колебался.

— А что случилось, Иван Сергеевич? — постарался я, чтобы голос звучал максимально тупо и заинтересованно. — Мы ночью крики слышали во дворе, сирену.

Зубов смотрел в упор. Молчал секунд десять. В тишине было слышно, как за окном наш интернатский дворник скребёт асфальт.

— Старшегруппников ночью отмудохали, — наконец произнёс воспитатель. — Говорят, вышли во двор подышать. А на них налетела толпа неизвестных. Отделала и убежала. Странно, не находишь, Рубин? Какие-то неизвестные пробрались на территорию, чтобы дать звездюлей троим старшегруппникам.

Я мысленно поставил себе пять баллов за сообразительность. Это мудачье повело себя как и ожидал. Выдали первую попавшуюся очень дебильную историю, лишь бы не признаваться, что их отметелил какой-то середнячок. Да еще в одно лицо. Конечно, Церберы в эту чушь не поверили, но разбираться не станут.

Внешне я оставался совершенно спокойным.

— Странно? — пожал плечами. — Да всякое бывает. Вы же знаете, по соседству у нас кадетский корпус. Расстояние небольшое, километров десять. Может, Бурый и там успел завести «друзей». Все ведь в курсе, что старшаки в самоволку часто ходят.

Запах Зубова снова изменился. Кислота усилилась, металл отступил. Появилось что-то новое — едва уловимая горьковатая нотка, похожая на дым прогоревшего костра. Воспитатель чувствовал себя неуютно. Я вслух сказал то, о чем вообще-то не принято говорить. Что старшегруппники позволяют себе нарушать правила Инкубатора и всем на это насрать.

Самое поганое — я вообще не мог понять, каким образом по этим запахам определяю эмоции и едва ли не читаю мысли. Может, на самом деле просто реально поехала крыша? Сижу тут себе, сочиняю всякую дичь.

— Кадетский корпус, — протянул Зубов. — Ну да, ну да… Деткам богатеев делать больше нечего, как бегать по интернатам и бить морды всякому отребью. Хотя…

Цербер на мгновение задумался. Про самоволки он знает прекрасно. Как и про то, что старшаки частенько наведываются в город. Там они реально могли столкнуться лоб в лоб с кадетами, подраться или просто сцепиться между собой.