Ангельская мельница (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 7

— Конечно. А ты как думал? Но про видео я умолчал. Ты его нашёл? Я всё время высматривал тебя, но так и не увидел, как ты пробрался в дом.

— Тебе что-нибудь говорит число 05?

— В каком контексте?

— Понятия не имею.

— Нет. А куда мы вообще едем? — Курт посмотрел в окно.

— Ко мне. — Хогарт вытащил кассету из кармана и бросил брату на колени. — Там и посмотрим.

— Это она? — Курт повертел футляр в руках. — Такая маленькая? Без адаптера ничего не выйдет.

— В коробке с тысячами отцовских фильмов — дни рождения, Рождество, свадьбы — должен быть хоть один.

— У тебя отцовские плёнки? — вырвалось у Курта.

— Мать отдала их мне после его смерти.

— Но я хотел их забрать.

— Заберёшь. — Хогарт кивнул на кассету. — Номер тебе что-нибудь говорит?

— Не могу поверить, что отцовские плёнки у тебя.

— Номер, — повторил Хогарт.

— Триста сорок восемь, — прочитал Курт. — Может, номер дела.

— В кабинете Островски ещё несколько сотен таких плёнок. Но, похоже, важное — только на этой.

— Надеюсь, не какая-нибудь снаффовская дрянь.

Примечания переводчика:

Восьмимиллиметровая видеоплёнка / кассета от камкордера — компактный формат видеозаписи для любительских видеокамер. Для просмотра такой кассеты через обычный видеомагнитофон требовался специальный адаптер.

Хиропрактика — направление мануальной терапии, связанное с воздействием на позвоночник и суставы.

Снафф — разговорное обозначение предполагаемых видеозаписей реальных убийств или смертей, снятых ради развлечения или продажи. Реплика Курта передаёт его тревогу и отвращение.

ГЛАВА 3

Квартира Хогарта с террасой находилась на Тиволигассе, в венском Майдлинге. В самом сердце района, где бродячие псы загаживали парки, а машины вскрывали средь бела дня, Хогарт устроил себе под крышей убежище, куда можно было уйти и забыть обо всём вокруг.

В его владения входили бронированная дверь, звуконепроницаемые стёкла и дополнительные окна в скосах крыши, заливавшие светом каждую комнату. Этажом ниже располагался его офис. Общая аренда была вполне терпимой, место для парковки находилось всегда, а до метро и станции городской электрички было всего десять минут пешком. Чего ещё желать?

Единственное, что сводило его с ума, — дискотека в подвале дома, где торговали наркотой. Через чёрный ход, который уже не раз заваривали, но всякий раз снова взламывали, посетители дискотеки попадали во внутренний двор, а оттуда — на лестницу, где нередко устраивали мерзкие ночные сборища.

Иногда на ковриках у дверей валялись презервативы или шприцы. Молодёжи было плевать, сколько раз за ночь приходится выезжать полиции: они снова и снова шатались по лестнице, ссали на половики или просто валялись перед входными дверями до полудня.

Войдя в квартиру, Хогарт первым делом вывернул карманы и бросил на комод мобильник, запасную пачку сигарет и упаковку жвачки. Набитые карманы мешали ему сидеть. Всего лишь пунктик — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Хуже всего было за рулём.

— Тут совсем не пахнет сигаретным дымом, — заметил Курт, следуя за ним через прихожую.

— Я хочу бросить.

— Ни за что не бросишь.

Они вошли в гостиную. Книжные полки были забиты видеокассетами со старыми чёрно-белыми классическими фильмами — от «Гамлета» до «Касабланки» и картин с Гленном Фордом, Уильямом Холденом или Грегори Пеком. Вот тогда ещё снимали хорошее кино.

Между стеллажами висели в рамках автографы звёзд вроде Риты Хейворт и Бетт Дэвис, а рядом — подписанные синглы Мадди Уотерса и Джона Ли Хукера.

Курт провёл пальцем по полке и не поднял ни пылинки.

— Ты всё ещё сам тут убираешься?

— Думаешь, я доверю эти сокровища уборщице?

— Старик, у тебя, должно быть, времени вагон.

— Зато одежду я отдаю в стирку и глажку, — сказал Хогарт. — А химчистка за углом - удовольствие не дешёвое.

Он вытащил из шкафа коробку. В ней лежали старая отцовская видеокамера — ещё без дисплея и с давно сдохшим аккумулятором, — многометровый клубок проводов, десятки коробок от кассет и адаптер, склеенный лейкопластырем.

— Надеюсь, эта штука ещё работает.

Хогарт выпрямился.

— Кофе?

— Я как на иголках, — поторопил его Курт. — Через полчаса у меня в кабинете следующая пациентка.

— Та, с которой ты изменяешь Сабине?

Курт промолчал.

— Тогда подготовь пока всё.

Хогарт бросил ему адаптер и пошёл на кухню, где включил эспрессо-машину.

— Давно ты с ней встречаешься?

— У нас с Сабиной уже полгода всё не очень, — уклончиво сказал Курт. — Когда Татьяна вошла в пубертат, Сабина начала ходить на курсы повышения квалификации: логопедия, НЛП, психология трудных детей и всякая такая ерунда. У меня с практикой дел по горло, так что общих тем почти не осталось.

— И вы встречаетесь у тебя в кабинете, во дворе вашего дома, прямо у Сабины под носом?

— Ты с ума сошёл? — крикнул Курт из соседней комнаты. — Она живёт в Альт-Эрлаа. Рядом с этим современным жилым комплексом есть мотель.

— Она, небось, тоже замужем? Тебе надо с ней порвать. Если Татьяна узнает, она тебя собственноручно прикончит, и я даже не смогу её за это осудить.

— Ты понятия не имеешь, что у нас с Сабиной за отношения, — проворчал Курт.

— Ты мне только что объяснил. Вы отдалились друг от друга. Она повышает квалификацию, а ты предпочитаешь массировать других женщин.

— Ты не знаешь Сабину.

— О, свою невестку я знаю. Но выбирал её ты.

Хогарт вернулся в гостиную с двумя чашками кофе: Курту, как всегда, досталась детская смесь — сладкая и наполовину разбавленная молоком; себе он принёс чёрный, без сахара. Он сел за журнальный столик.

— Мать тоже годами изменяла отцу.

В глазах Хогарта Курт был ничем не лучше. Видимо, брат и сам это понимал, потому что не возразил.

Телевизор уже работал, адаптер с кассетой был вставлен в видеомагнитофон. Хогарт нажал кнопку на пульте. Сначала на экране появилось одно лишь мерцание. Потом в зернистых чёрно-белых тонах проступила больничная палата.

Зарешечённое окно, торшер в углу, кровать с поручнями и тумбочка с подносом. Белая плитка на стенах, неоновая лампа и открытая электропроводка под потолком. Обстановка казалась такой же старой, как сама запись. Картинка дрожала: снимали явно ручной камерой, без штатива.

— Господи, только бы это не было снафф-видео, — заныл Курт.

— Заткнись.

Хогарт услышал, как нажали кнопку. Оператор включил зум. Раздался скрип. Затем в кадр въехала женщина в инвалидной коляске. Она пересекла комнату и подрулила к длинной стороне кровати. С трудом перетащила себя на край матраса.

Хогарт дал бы ей чуть больше тридцати. На ней водолазка; у неё были длинные каштановые волосы, сияющие глаза и располагающая улыбка. Во всём этом видео она одна казалась светлым пятном. В ушах поблёскивали крупные кольца из бижутерии, и хотя — насколько Хогарт мог разобрать на расплывчатой записи — женщина была без макияжа, выглядела она свежо и привлекательно.

Во всяком случае, запись сделали не в конце шестидесятых, как он сперва подумал. Этому противоречил бы уже сам формат кассеты.

— Линда, вы в хорошей форме. Попробуйте ещё раз, теперь с другой стороны, — произнёс низкий голос прямо в микрофон камеры.

Женщина перебралась с кровати обратно в коляску, подъехала к другой кровати и взгромоздилась на более высокий матрас. На всю процедуру ушла почти минута. Когда её ноги наконец свесились через край, она одёрнула юбку до колен.

— Где это может быть? — спросил Хогарт.

Курт пожал плечами.

— В физиотерапевтическом учреждении. Но я не знаю ни одного, где всё было бы настолько убого…