Ангельская мельница (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 21

— Нет уж, ничего, оставь! Она всегда в центре внимания. С самого рождения. Она появилась на свет за десять минут до Нового года и стала гордостью всей семьи. А меня эти идиоты-врачи вытащили только через полчаса. Они до этого даже не знали, что мать беременна двойней.

Она поставила бокал в сторону. Руки у нее дрожали.

— С тех пор я живу в тени Линды, что бы я ни делала. Все время все вокруг нее — бедная Линда в своем инвалидном кресле.

Мадлен коротко, зло усмехнулась.

— Понимаешь, в чем дилемма? Я всего лишь вторая, — выплюнула она. — Я бросила учебу и даже из отцовского издательства ушла, не выдержала.

— Прости, я не хотел…

— Хочешь знать, зачем у меня ее фотография? Она напоминает мне, как далеко можно зайти, если пользоваться человеческими чувствами. Когда эта корова еще писала картины, она за одну выставку продавала больше, чем я за целый год. И все равно завязала с живописью и теперь только преподает в академии Луттенберга в центре города, а я должна трястись сотни километров на поезде, чтобы вести курс перед дюжиной чехов.

Она не дала ему вставить ни слова.

— И знаешь почему? Потому что эта калека сидит в инвалидном кресле. Ее все любят. Она особенная — перед ней распахиваются любые двери. И она прекрасно умеет перетягивать на себя чужие симпатии.

В ее словах звучала болезненная смесь ненависти и зависти.

Мадлен резко посмотрела на Хогарта.

— Я знаю, ты тоже на нее запал. Не смотри на меня так! Думаешь, я не вижу, каким взглядом ты пялишься на ее снимок? На нее все западают. Ничего нового. Но трахнуть ты ее не сможешь! — прошипела она. — Максимум — уложить в постель меня и держать перед глазами ее фотографию. Потому что с Линдой ты опоздал на несколько лет. У нее вагина сухая и пустая, как старый древесный ствол.

Она довела себя до какой-то дикой эйфории и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Хогарт ничего не ответил. Он был ошеломлен. И все же одна деталь от него не ускользнула.

— Она не с рождения парализована ниже пояса? — спросил он.

Мадлен пронзительно рассмеялась.

— Корова споткнулась и свалилась с лестницы — с той самой, по которой ты сам поднимался из мастерской. Поясничный позвонок сломан, нервы перерезаны начисто. Тут уже и Пресвятая Дева Мария не поможет.

— Мой брат тоже в инвалидном кресле. Автокатастрофа, — солгал Хогарт. — В какой больнице лечилась Линда?

Сначала ему показалось, что Мадлен вообще не услышала вопроса. Но потом она уставилась на него.

— Раньше она раз в несколько лет ложилась на три-четыре недели в Вайсер-Хоф. Якобы там ей делали хорошую физиотерапию.

— Тогда она наверняка знала Островски, — предположил Хогарт, хотя никогда прежде не слышал о Вайсер-Хофе.

Мадлен молчала. Хогарт не заметил на ее лице никакой реакции. Она по-прежнему смотрела мимо него в пустоту, словно, выпустив весь пар, снова провалилась внутрь себя.

— Кто это? — наконец спросила она.

— Островски? — переспросил Хогарт. — Один из лучших нейрохирургов. Тогда он собрал моего брата по кускам.

— С чего ты взял, что она знает именно этого типа?

— Знала, — поправил он. — Он умер на выходных. В газете писали, что его жестоко убили.

— Никто не живет вечно.

Она наполнила бокал и осушила его одним глотком, будто хотела запить игристым свое паршивое настроение.

— Я всегда считала, что у общества такие преступники, каких оно заслуживает.

В следующее мгновение ее отсутствующий взгляд снова прояснился. По лицу скользнула улыбка.

— Мы наконец закрыли тему Линды Боман?

— Закрыли. За исключением одного вопроса.

Она вздохнула.

— Когда произошел несчастный случай?

Мадлен пожала плечами.

— Понятия не имею. Линде тогда было чуть за двадцать или около того.

Хогарт знал, что Линда на год старше его, шестьдесят четвертого года рождения.

— В восемьдесят восьмом? — спросил он.

Мадлен пристально посмотрела на него.

— Да, похоже. И какого черта тебя это так интересует?

По спине Хогарта пробежал холодок. Убийца украл ее документы из Элизабетшпиталя.

— Что с тобой? Ты собираешься трахаться или нет? — спросила она так, будто между ними ничего не произошло.

— Уже поздно.

— Что?

Она посмотрела на него с недоверием.

— Ты занимаешься сексом только ранним утром?

Хогарт, видит бог, был человеком гибким: он умел быть спонтанным и мог совершать безумные поступки. Но за перепадами настроения этой женщины, взлетавшими и рушившимися, как американские горки, он не поспевал.

Он поднялся и забрал свои вещи со стеклянного столика.

Когда он наконец оказался снаружи, то прислонился к каменному колодцу и посмотрел в ночное небо. Гроза ушла. На небосводе мерцали звезды. Лунный свет отражался в лужах.

В мастерской все еще горели керосиновые лампы, а за ставнями пробивался свет из гостиной Мадлен. Больше всего на свете он хотел переспать с этой женщиной, но она была совершенно безумна. Пугающе безумна.

Хогарт вытащил из брюк пачку сигарет и сорвал пленку. Закурил «Stuyvesant» — первую за три месяца.

Примечания переводчика:

— bon appétit — французское «приятного аппетита»; оставлено в оригинале как кокетливая светская интонация Мадлен.

— «Stuyvesant» — марка сигарет.

— Шаде (Sade) — британская певица; имя традиционно передается по-русски как «Шаде».

— Вайсер-Хоф — название медицинского учреждения/реабилитационного центра; дословно с немецкого — «Белый двор», но как собственное имя оставлено транслитерацией.

— Элизабетшпиталь — название больницы; сохранено как реалия.

ГЛАВА 11

В семь утра над газонами Шёнбруннского дворцового парка стлался тонкий туман. Асфальт и гравийные дорожки блестели после ночной грозы.

Хогарт заканчивал пробежку: маршрут шел мимо дворца, зоопарка, старой купальни и казармы Марии-Терезии. Свежий воздух прогнал головную боль.

Вообще-то из-за перекоса таза ему полагалось носить ортопедические стельки с клином высотой пятнадцать миллиметров, но боль в тазобедренных суставах от них только усиливалась. К тому же врачей он ненавидел не меньше, чем больницы. Регулярный бег и растяжка после него помогали держать позвоночник в порядке и без стелек — при условии, что он бегал действительно регулярно.

Когда Хогарт свернул на Тиволигассе, от подъезда его дома как раз отъезжала полицейская машина. Лучше рассчитать время он и сам бы не смог. Полицейские уж точно приезжали не из-за посетителей дискотек, дрыхнувших на лестничной клетке. Со вчерашнего дня Гарек пытался до него дозвониться, но о видеокассете Хогарт пока знал слишком мало, чтобы отдавать ее криминальной полиции.

Приняв душ и переодевшись в удобные джинсы и рубашку поло, он вынул из факса договор от «Medeen & Lloyd». Пробежал глазами сумму гонорара и пункты о дополнительных расходах, которые успел согласовать с Кольшмидом, подписал документ и отправил обратно.

Самое время взяться за расследование пожара в окружной больничной кассе. Но прежде он сварил себе чашку крепкого черного кофе и выпил ее на балконе.

Первая полоса утреннего выпуска по-прежнему сообщала об убийстве доктора Абеля Островски, но ничего нового в статье не было. Хогарт закурил и попытался читать, однако мысли снова и снова возвращались к Мадлен Боман. Эта чертовка умела писать картины не хуже, чем кружить мужчинам головы — или сводить их с ума.

Когда Хогарт перелистывал раздел культуры, в дверь позвонили. Это был Курт, снова отменивший утренние приемы. Одет он был так же непринужденно, как накануне.

Хогарт уже догадывался, зачем брат явился. Татьяна рассказала отцу о визите в Михайлергруфт, и теперь тот хотел знать, чем закончилась поездка к художнице. Они вышли на балкон, и Хогарт изложил главное.