Ангельская мельница (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 16

— Боже мой, она все еще там висит?

Мадлен надменно подняла глаза к потолку.

— Среди всего этого хлама, который там висит и именует себя современным искусством, она, должно быть, выглядит реликтом Средневековья. Я просила Линду ее снять, но что уж теперь. Она из того периода, когда я работала над другим циклом.

Хогарт указал на картины на стене.

— И все-таки она довольно похожа на эти.

— Когда художница однажды находит свой стиль, она развивается уже медленно. То, что вы здесь видите, в среднем трехлетней давности. Сейчас у меня в мастерской рождается новый цикл — с другими мотивами и иными техниками, но в данный момент я топчусь на месте.

— Творческий ступор?

— Возможно.

Она пожала плечами.

— Сейчас я чувствую себя рыбой на песке, — вздохнула она. — Вот о таких вещах вашей юной подруге в академии не расскажут.

— Моей дочери, — поправил он.

Она удивленно посмотрела на его руки.

— Вы не носите обручального кольца.

— Моя бывшая жена живет в Амстердаме.

Он уже опасался, что придется снова рассказывать всю сказку про гончарную мастерскую и ароматические масла, но Мадлен подробности не заинтересовали. Вместо этого она рассматривала его без малейшего смущения.

— У вас не хватает части брови, — заметила она.

— В детстве я обжегся отцовской зажигалкой, когда пытался тайком покурить в дровяном сарае.

— Бедный мальчик.

С притворным сочувствием она покачала головой.

— С тех пор не курите?

— Уже несколько месяцев пытаюсь бросить.

— Надо было завязать еще в детстве.

— Мудрый совет.

— Значит, соблазнить вас сигаретой мне не удастся?

— Лучше не надо.

Разговор развивался как угодно, только не нормально. К тому же Хогарту вовсе не хотелось говорить о себе; он искал способ перехватить инициативу.

— Почему вы пишете такое? — спросил он наконец.

Любой другой на такой вопрос огляделся бы или хотя бы поднял глаза, чтобы собраться с мыслями, но Мадлен выдержала его взгляд.

— На протяжении веков Вену снова и снова поражали эпидемии — чума, холера, оспа, — медленно ответила она. — В самый страшный чумной год смерть унесла больше двенадцати тысяч жизней. Все повторялось по одному и тому же сценарию: сперва люди гибли в предместьях, вскоре после этого — в центре города. У кого была повозка с лошадью, тот бежал из Вены. Остальные оставались.

Она говорила все так же неторопливо, словно вытаскивала слова из темной глубины.

— Страх заразиться был так велик, что люди избегали друг друга, и многие умирали в полном одиночестве. Тогда считали, что чума с ее массовой гибелью послана грешному человечеству как Божья кара. Они и правда думали, что наступил конец света.

Только теперь Мадлен отвела взгляд.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы такое пишете, — не отступал Хогарт.

— Такое трудно объяснить человеку, который не интересуется искусством. Для этого нужно лучше знать художницу, заглянуть ей внутрь, разделить ее переживания, увидеть весь ее мир.

И снова она ушла от ответа.

— Картины — зеркало души, — добавила она напоследок. — Так звучит лучше?

Хогарт демонстративно огляделся.

— Ваши картины мрачные, мотивы простые, исполнение грубое, никакой любви к деталям. Ваша душа выглядит именно так?

Она ответила сдержанной улыбкой, будто слышала эту критику не впервые.

— Совершенство возникает не тогда, когда уже нечего добавить, а тогда, когда уже нечего убрать.

Хогарт понимал, что выходит на чертовски тонкий лед, затевая с этой женщиной разговор об искусстве. Но раз уж он все равно представился автомехаником, терять было нечего.

— А не становится ли вещь нехудожественной, когда выходит слишком простой? — спросил он.

— Совершенная художница умеет выражать сложные вещи просто, а не наоборот, дорогой мой.

— И как отличить просто хорошее от просто плохого?

— Ежедневной практикой.

Она взяла его за руку и вложила свою ладонь в его. Хогарт почувствовал жесткую, огрубевшую кожу ее пальцев.

— Для удачной картины шпатель и тряпка часто важнее кисти, — объяснила она.

— Следовательно, ваши картины совершенны?

— Есть три основных правила, как написать идеальную картину.

Она высвободила руку.

— К несчастью, никто не знает, как они звучат.

Вдруг она громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. Жест никак не вязался с ее высокомерной манерой.

— Да пошло оно все! — внезапно сказала она и снова закрыла рот, давясь смехом.

В следующее мгновение она придвинулась к нему ближе и прошептала на ухо:

— Я вам кое-что скажу… все это притворство меня достало до печенок. Я рада, что наконец нашла человека не из художественной тусовки.

Она нежно обхватила его руку.

— Приятно говорить с кем-то, кто произносит то, что думает, и не препарирует каждый мазок.

Хогарт почувствовал себя так, будто его огрели по голове.

— А я думал, вам здесь хорошо. В конце концов, это ваша выставка.

— Больше всего мне хотелось бы просто выставить картины, а самой смыться. Но, увы, так нельзя. Посетители ждут, что я буду здесь, чтобы они могли утомлять меня своими интерпретациями. Как будто мне это интересно. Почти никто не спрашивает, что я сама имела в виду… почти никто, кроме вас.

— Но до конца я все равно не понял, — признался Хогарт.

— Это не страшно.

Она посмотрела на него заговорщицки.

— Можно мне до конца вечера оставаться рядом с вами?

— Конечно. Будем делать вид, что беседуем о ваших картинах.

Она усмехнулась, и на этот раз улыбка выглядела совершенно непринужденной.

— Отличная мысль.

Она немного рассказала о себе, и со временем Хогарту показалось, что и ему следует быть откровеннее. Он, конечно, придерживался лжи о том, что он автомеханик, но упомянул свою любовь к блюзу и джазу, черно-белым фильмам и фестивалям ностальгии.

Он рассказал ей, что в свободное время торгует на блошиных рынках и обменных ярмарках шеллачными пластинками и киноафишами, а еще собирает автографы, среди которых есть даже подписи Фрица Ланга и Билли Уайлдера.

Он рассказал, что живет в квартире с террасой на Тиволигассе, терпеть не может мидии, креветки и рыбу, а из-за боли в бедре регулярно бегает трусцой.

Уже через несколько минут они выяснили, что оба презирают ток-шоу, ненавидят вынужденный светский треп и скорее посмотрят скучную классику в артхаусном кинотеатре, чем купят билет на блокбастер в кондиционированном зале мультиплекса. Хогарт скучал на таких фильмах, а у Мадлен от ярких картинок начинала болеть голова.

Даже жизненная философия у них оказалась похожей: жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на фальшивые обязательства. Нужно стараться делать только то, в чем уверен, и встречаться лишь с теми, кого действительно хочешь видеть. Все остальное попусту отнимает силы.

Время от времени он поглядывал на Татьяну: она рассматривала картины на другой стороне зала и вовсе не производила впечатления скучающей.

— Вы голодны? — вдруг спросил он.

Мадлен печально посмотрела на него.

— Здесь нет ничего. Даже стакана воды.

— Мы могли бы сходить поесть, — предложил он.

— К сожалению, я не могу уйти.

— Потом?

Она задумалась.

— Предлагаю так. Самое позднее через три часа вся эта суета здесь все равно закончится, и тогда я приглашу вас к себе домой на сэндвич с сыром и бокал зекта. Вы со мной или нет?

Хогарт замялся.

— К тому же у меня в мастерской есть кое-что, что может вам понравиться.

— Только не еще одна из этих ужасных картин?

Она подмигнула ему.

— Гораздо лучше!

— Тогда люблю сюрпризы.

— Договорились. Через три часа уходим. А пока я займусь остальными гостями.

Хогарт сделал еще один круг по сводчатому залу и на этот раз смотрел на картины другими глазами, всерьез размышляя, теряют ли их мотивы выразительность из-за своей простоты — или, напротив, обретают ее.