Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 34

И только теперь, отламывая хлеб и не поднимая глаз, она спросила между делом:

— А у тебя как день?

— Планёрка затянулась. Почти до обеда. Потом в отделе.

Рука в эту секунду тянулась к хлебу, отломила кусок, взгляд он не поднял — обычное движение, ничем не отмеченное. Светлана кивнула, отложила ложку и поднялась поставить чайник. Он сказал ей вслед — чаю, если не трудно.

Он сидел один и слушал её шаги по коридору.

Снаружи было тепло. Зелёная лампа, суп, её шаги где-то рядом за стеной. Через три минуты она вернётся, поставит чашку, сядет, скажет ещё что-нибудь, и вечер пойдёт дальше, ровно и по-домашнему. А в октябре, в телефонной будке вахтового коридора, когда он подменил содержание разговора на рабочее, пальцы на трубке сошлись плотнее, голос упал на полтона ниже, чем надо, — и он это чувствовал, удерживал в себе и снаружи. Сейчас он сказал «планёрка», и не сдвинулось ничего. Голос вышел ровно, рука пошла к хлебу как всегда, под рёбрами не дрогнуло. В октябре была тайна, которую инженер не несёт домой жене, — это было понятно и оправдано, за этим стоял допуск, режим, чужая жизнь и собака в боксе. Сейчас за «планёркой» не стояло ничего такого. Просто коридор первого отдела вместо честного «ходил отметиться в режимный», который ничем ему не грозил. Он мог сказать правду и не сказал — не потому, что нельзя, а потому, что молчать стало привычнее, чем говорить. Разницу между октябрём и этим вечером он видел отчётливо. Соврать вышло легко, без усилия, — и важным было как раз это.

Светлана вернулась с чаем, поставила перед ним, села, расстегнула верхнюю пуговицу — натоплено. За стеной что-то стихло, потом снова задвигалось.

— К Новому году все таскают, — сказал он, кивнув на стену.

— Своё-то мы уже перетаскали. — Она подобрала под себя ногу.

Она помешала чай ложкой, поставила кружку. Лицо спокойное, домашнее. От вопроса про день на нём не осталось и тени. Приняла, что он сказал, и пошла дальше: к соседям, к супу, к тому, что лежало рядом и требовало рук. Соврал — прошло гладко, без зацепки. И гладкость эта была главным, что случилось за вечер.

Он допил чай. Снаружи было тепло — лампа, остывающий суп, её голос рядом. Внутри лежала трещина, тонкая, сегодняшняя, первая. Появилась она не от тайны и не от работы, а от пустяка — от планёрки, которой не было. Тонкая, своя, она никуда не делась — лежала под теплом и не мешала теплу, и тепло её не затягивало.

Тридцать первого снег лёг заново. Прежний, декабрьский, посерел и осел, а ночью насыпало свежего, и утром двор стоял белый и чистый. Аркадий видел это в окно, пока брился: угол соседнего корпуса, полоса неба, снег на козырьке крыльца. К вечеру подморозило, деревья замерли.

Пашка постучал около девяти — три коротких, один длинный. С порога сунул бутылку «Советского» и кулёк мандаринов.

— С наступающим, ребята. Я к Косте, там народ. Будет скучно — подгребайте.

— Спасибо, Паш.

— Светке привет. — Он хлопнул Аркадия по плечу и пропал в коридоре.

Голос его ещё доносился из-за угла — кому-то из семейных что-то тёплое, нелепое, своё, — потом стих.

Светлана разглядывала бутылку.

— Хороший человек твой Пашка.

— Хороший.

Он не сказал вслух того, что мелькнуло следом: Пашке комнату дадут не скоро, женатым дают раньше, и Костя на свадьбе про это уже говорил. Пашка пришёл с бутылкой к ним, в их комнату, которой у него самого ещё нет, и в этом не было ни тени обиды — Пашка был не из тех. Но тень всё равно прошла, тонкая, чужая, и Аркадий её отпустил.

Стол накрыли без затей: сыр, хлеб, колбаса, что осталось от ужина, мандарины. Светлана достала из тумбочки конфеты «Мишка», берегла с ноября — для этого. Мандарины чистили вдвоём, корки падали на край стола и пахли чем-то южным, совсем не декабрьским. Светлана рассказывала, как Гущины хотели ставить ёлку в коридор — в комнате не помещается, — а в итоге втиснули в комнату и привязали к ножке кровати верёвкой — подставки так и не нашли. Он слушал, вставлял слово, где надо. За стеной было тихо и торжественно: видно, тоже ждали, усадили детей за стол, велели не шуметь до боя часов. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, протопали к умывальнику, вернулись. Дом жил своим предновогодним ходом, и они были внутри этого хода, частью его, своей семьёй в своей комнате.

Бутылку открыли к полуночи. Репродуктор шёл с вечера: концерт, потом музыка тише, зимняя, потом всё смолкло, и начали считать.

Куранты пришли через динамик с хрипотцой: репродуктор старый, мембрана надорвана. Светлана смотрела на полку, подперев подбородок, серьёзно, как на что-то важное. Потом повернулась.

— С Новым годом, Аркаш.

— С Новым годом, Свет.

Они чокнулись, шампанское было холодное, с подоконника. За стеной у соседей что-то упало, засмеялись, опять стихло. Репродуктор дал гимн, сперва тихо, потом плотнее, и они слушали молча. Гимн кончился, пошёл праздничный концерт, оркестр, голоса.

Она придвинула к нему вазочку.

— Ты давно не брал «Мишку».

— Давно. — Он взял одну.

— Ты говорил, с детства любишь.

— Угу.

За стеной у соседей ещё не спали дети: беготня, высокий голос просил ещё мандарина. Светлана облокотилась на стол, смотрела на огонёк лампы. Потом сказала тихо, почти себе:

— Хороший год был, Аркаш.

— Хороший.

И она была права. Год был хороший — по-настоящему, не потому что так полагается говорить под Новый год. Спутник взлетел. Она приехала. Они живут в одной комнате с зелёной лампой и соседями за стеной, и это уже не на время, а насовсем. Тепло, которое он чувствовал сейчас, было настоящим: он любил её сам, от себя, она была здесь, она прятала конфеты с ноября. И трещина, тихая, первая, тоже была настоящей и никуда не делась. Обе рядом. Ни одна не отменяет другую.

Концерт дал что-то знакомое, зимнее, тягучее, с оркестром. Светлана послушала немного, подперев щёку, потом сказала — не ему даже, а в комнату, как говорят давно задуманное:

— А летом давай съездим к морю. Я ведь живого моря ни разу не видела. Скопим понемногу — и съездим, хоть на неделю.

Сказала твёрдо, как решённое, и взглянула на него — не позволения спрашивала, а звала с собой. Он сказал: давай. В ту секунду это было правдой. И тут же, под правдой, легло другое: лета у него не будет — новое изделие уже надвигалось и должно было съесть и весну, и лето, до самой осени. Он не стал ей этого говорить.

За окном лежал свежий снег, белый в темноте.

Впереди был январь и новое изделие, про которое в декабре говорили осторожно, а в январе заговорят в полный голос. Всю осень он молчал — там, где иначе было нельзя. Тайна работы, тайна полигона, тайна бокса. Молчание со смыслом. А сегодня вышла «планёрка», за которой не стояло ничего, кроме удобства, и как раз поэтому в нём что-то тихо повернулось и легло иначе. В следующем году хотелось не просто знать и молчать. Хотелось сделать — что-нибудь своё, маленькое, точное, такое, чтобы разница между нужным молчанием и ненужным имела вес. В Объекте Д были слабые места, он уже различал их контуры в осторожных репликах за обедом. Можно прийти к Кошкину с правильным вопросом, не торопясь, как просят посмотреть протоколы. Можно записать в тетрадь и подержать неделю, проверить.

Мысль легла и успокоилась. Не решение — первая такая мысль за полгода. И она уже чего-то стоила.

— Ещё налить? — спросила Светлана.

— Налей.

Она потянулась за бутылкой, наполнила оба бокала, устроилась удобнее. За стеной детский голос наконец стих — то ли уснул, то ли угомонился сам. Репродуктор пел что-то весёлое, с хором. Лампа горела зелёным, снег лежал за окном, она сидела напротив, и было тепло.

Глава 14. Январь. Решение

После праздников отдел втянулся в работу не сразу. Первые дни января прошли вяло: люди возвращались с короткого отдыха, нехотя перебирали прошлогодние расчёты, в курилке у окна обсуждали, у кого как прошло. Но к концу первой недели от декабрьского затишья не осталось ничего. Стенды по второму изделию убрали окончательно, освободившиеся столы у дальней стены заняли чужими папками, а в соседнем крыле, у проектантов, на досках появились чертежи, которых до Нового года там не было, — крупная сборка, обводы под научную аппаратуру, не похожие ни на что прошлогоднее. Их носили по коридору свёрнутыми в рулоны, и в общем зале невольно провожали глазами каждый такой рулон: всем было ясно, что старая работа кончилась, а начинается другая, крупнее и тяжелее.