Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 28

Оставшиеся до вывоза дни собрались в один ритм. Группа подгоняла систему стабилизации под массу контейнера и прогоняла телеметрические каналы на новый полезный груз — задача сжалась ещё в Москве, в октябре, когда дату передвинули с седьмого на третье, и теперь работали по сжатой норме, без новых сокращений на ходу. Второе изделие было тяжелее первого спутника и иначе держалось на центральном блоке; стабилизацию надо было пересчитать под этот вес и проверить, что каналы давления и температуры дойдут до борта без потерь. Аркадий считал, сверял каналы по стенду, писал. Один разъём на стенде шёл с люфтом, и полдня ушло на то, чтобы понять, что дело не в расчёте, а в контакте. Время на полигоне шло гуще, чем в отделе: короче перекуры, длиннее смены, меньше слов. Он был внутри этого ритма уже как свой, без той оглядки, что держала его в сентябре.

На оперативках Кошкин вёл коротко, без вступлений и без приветствий, очки в тонкой оправе на кончике носа. Семихатов один раз доложил по своей части — общая система управления ракеты-носителя, контрольный прогон к четырнадцати, — изредка переглядываясь с Аркадием. Прошла фоном ссылка: по Михаилу Клавдиевичу телеметрия пройдёт через отдельный канал, согласование подписано. Один раз кто-то сказал «по графику Сергея Палыча», и график никто не оспаривал. Тихонравов, выходило, был тоже здесь, на полигоне, по своей проектной части, но в МИКе на оперативках группы СУ Аркадий его не видел.

Воскресенский прошёл через зал в среду, с папкой, в тёмном плаще нараспашку, защитные очки в боковом кармане. Остановился у платформы группы, минуту говорил с Кошкиным о стыковке, показал что-то рукой на схеме. На Аркадия посмотрел мельком, как смотрят на любого у платформы, и пошёл дальше. Аркадий узнал его и записал ещё две позиции, не поднимая головы.

Сам контейнер он впервые увидел на полигоне в металле — не макет в чертёжке Тихонравова, который помнил по октябрю, а готовое изделие: сваренная и обтянутая оболочка матового цвета, около шестидесяти четырёх сантиметров в поперечнике, на собственной подставке, люк ещё не закрыт. Внутри угадывались крепления, поддон, выводы под датчики. Изделие стояло за жёлтой линией на полу, в зоне медиков, и Аркадий проходил мимо несколько раз в день, не заступая за линию: его дело было снаружи, по каналам и стабилизации, а то, что внутри контейнера, вели в другом отсеке. Слово «биологический объект» в эти дни звучало чаще обычного. На оперативке у Кошкина — по температурному режиму биологического объекта на участке выведения. В коридоре, между двумя медиками НИИИАМ, мимо которых он прошёл, — про подопытного и сроки выдержки. В собственной записи на полях схемы, где он сам вывел это карандашом, сверяя температурный канал. Это была рабочая валюта ОКБ-1 и смежников, и никто из говоривших не имел в виду живое; теперь и он был частью этого языка. Где-то здесь была собака.

В четверг вечером с вахты гостиницы он позвонил Светлане. Заказ межгорода прошёл быстро, ждать почти не пришлось. Светлана была дома, голос тёплый и спокойный. Заявление подано, мать готовится, всё идёт по сроку; спросила, можно ли позвать на свадьбу Костю Ефимова — Аркадий сказал, что можно, что Костя приедет, что согласен. Сказала, что у неё на работе перед праздником сверка по реактивам и в лаборатории засиживаются допоздна, но к свадьбе она всё успеет. За её спиной звякала посуда, у соседей бубнило радио, по коридору кто-то прошёл тяжёлыми шагами. Через несколько минут тепло попрощались. Разговор был короткий и совершенно обычный, и оттого, что он был обычный, что-то в Аркадии встало на место.

В пятницу к концу дня Кошкин подошёл к его столу, положил рядом тонкую папку.

— Ефремов. По дельте телеметрии — отнеси к биологам. Параметры физиологии, согласование с бортом. Подписано Михаилом Клавдиевичем.

— Хорошо.

Аркадий взял папку и пошёл через зал. Над головой полз голубоватый ртутный свет, без теней; гудела вентиляция; на платформах работали монтажники, металл стукал о металл, кто-то переговаривался у крана. Под высоким потолком МИКа звуки расходились широко и не давили. Аркадий шёл по бетонному полу мимо рабочих зон, по жёлтой разметке, к дальней стене. Там стояла дощатая перегородка в рост с лишком, отгородившая угол корпуса для смежников из НИИИАМ; в торце её был проём без двери, и за проёмом виднелся другой, тёплый свет.

Он вошёл в проём — и попал в другую среду. Под потолком тут не было ртутных ламп: на стене, на высоте человеческого роста, горела обычная лампа накаливания, и свет от неё шёл тёплый, жёлтый, в один источник, с тенями по углам. Потолок был низкий после высоты зала, и от этого казалось теснее и тише. Пахло хлоркой и спиртом, сухой бумагой, и поверх всего — слабым тёплым запахом шерсти, не псарни. Гул МИКа доходил сюда приглушённым, как из-за стены. Отсек был невелик, шага в четыре: металлический столик у входа для документов и инструмента, длинный стол для осмотра у дальней стены, стенд с приборами для согласования датчиков, и вдоль одной стены — проволочный бокс на подставке.

Яздовский стоял, наклонившись над боксом, что-то поправлял руками. Высокий, сухой, прямой даже в наклоне — выправка читалась сразу, и белый медицинский халат поверх костюма её не скрывал. У дальнего стенда лаборантка в халате отмечала что-то в журнале, на Аркадия не оглянулась. Яздовский поднял голову, увидел человека с папкой на пороге.

— Кладите на стол, товарищ. Передам по группе управления Михаилу Клавдиевичу.

В боксе на ватной подстилке лежала небольшая собака — светло-серая, в подпалинах, помесь лайки и терьера, килограммов на шесть, в комбинезоне с выведенными наружу тросиками для физиологии. Она не лаяла и не возилась: лежала тихо, хвост вытянут по подстилке, и смотрела в стену, мимо людей и мимо Аркадия. Аркадий положил папку на металлический столик у входа. Уходить сразу не стал — постоял ещё две-три секунды, глядя в бокс.

Яздовский снова наклонился, поправил тросик у плеча комбинезона, провёл по нему пальцами вдоль, проверяя натяжение.

— Лайка, не возись.

Сказано было ровно, тем же тоном, каким он диктовал бы лаборантке цифры, — рабочее обращение к подопытному, не было похоже на ласку. Рука его задержалась на спине у животного на секунду дольше, чем нужно было для тросика, и отнялась. Аркадий это увидел и ничего себе об этом не сказал.

Он стоял у столика и смотрел в бокс. В нём поднялась короткая фраза — рабочая, инженерная, на несколько слов, замкнутая в себе и уже готовая выйти. На этом она и встала. Воздух у него под рёбрами пошёл чуть мельче. Скажи он её — Яздовский поднял бы голову и спросил, почему он так говорит; а ответить было нечем: расчёт таких выводов не давал, ни один лист в его папке к ним не вёл, и обосновать их он не мог. Вес тела чуть качнулся вперёд, к боксу, и пальцы у края столика подались туда же. Он остановил и то, и другое. Рука осталась на столике, ноги на месте. Горло он не разжал.

Она лежала и смотрела в стену.

— Что-то ещё хотите передать? — спросил Яздовский, не поднимая головы.

От вопроса не веяло подозрением — чисто рабочий вопрос курьеру, который задержался у порога.

— Нет, Владимир Иванович, извините!

Аркадий повернулся и вышел через проём в основной зал. Шум вернулся весь сразу: гул вентиляции, ртутный свет под высоким потолком, стук металла, голос монтажника у крана. Он пошёл по бетонному полу обратно, к рабочей зоне группы. Папку он отдал.

Встал затемно — почти не спал. С вечера субботы ракету вывезли на старт и поставили на стол; в окно номера было видно, как на пустой прежде площадке выросла ферма обслуживания и легли по периметру огни. Группа вышла на наблюдательный пункт за час с лишним до пуска, в сумерках. Доехали на автобусе, потом немного прошли пешком по грунтовой дороге к площадке на возвышении. Было около половины седьмого по-местному, и на востоке, у самого горизонта, лежала оранжевая полоса; степь стояла серо-синяя, холодная, термометр у входа МИКа держался около нуля, а здесь, в открытом поле, ветер был злее. Изо ртов шёл пар. Кто-то у барьера притопывал ногами, грел руки в карманах.