Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 21

К девяти двадцати пяти ведущий вышел первым с папкой. Группа стала подниматься. Пашка задержался у Аркадия на полшага, тише обычного:

— Аркаш, ну. Биологический объект. Я почему-то сразу подумал — собака. Но не надо было вслух.

— Не надо было, — согласился Аркадий.

В коридоре они разошлись по местам. Аркадий дошёл до своего стола в общем зале и сел. На стене над столом висел плакат «Слава Великому Октябрю!», уже подцветший, левый край закручивался от батарейного тепла. На столе лежала папка с задельными расчётами по второму изделию — в той же позиции, в какой он её оставил, уезжая на полигон. Теперь её надо было открыть и считать с упрощённой стабилизацией. Аркадий открыл папку.

Дальше день шёл, как идут понедельники. Три часа за столом, разбор задельных папок, прикидки на миллиметровке. В двенадцать сорок был обед в столовой. Сели вчетвером: Пашка, Лазарев, Дима, Аркадий. Никто не упомянул биологический объект, все обходили: говорили про вчерашний дождь, про то, что Громов опять забыл портфель в автобусе. После обеда была сверка параметров со старшим группы, час с лишним. К шести Аркадий вышел из отдела с папкой расчётов под мышкой, чтобы вечером посмотреть дома. По дороге заглянул в буфет на углу, купил батон и кусок плавленого сыра в фольге.

Ужинал у себя в комнате. Пашка ушёл в кино с Верой, его не было. В стене, за обоями, бубнило чьё-то радио, неразборчиво: передача про Левитана и про Спутник, четвёртый день он не отпускал. Аркадий ел стоя у тумбочки, не садясь.

К семи спустился на вахту.

Дежурная за стеклом теперь сидела без вязания, записывала что-то в журнал. Подняла голову:

— Здравствуй, Ефремов. Опять межгород?

— Светлане. На Таганку. Знаете номер.

— Знаю.

Открыла истрёпанную записную книжку, повела пальцем по странице, нашла. Набрала на диске ноль семь. В трубке зашуршало, и далёкий женский голос ответил. Дежурная произнесла ровно, как читала по бумаге:

— Подмосковье, Подлипки, общежитие номер пять. Заказ на Москву, Б-7-26-13, для Морозовой. Подождать? Да, подождём. Спасибо. — Положила трубку на стол рядом с аппаратом, не на рычаг. Через окошко Аркадию: — Минут десять, говорят. Загруженность сегодня.

Показала ладонью на табурет у стены. Аркадий сел.

На стене висел потёртый плакат «Гражданская оборона»: человек в противогазе, под ним столбцы инструкций мелким шрифтом. Часы у дежурной тикали. По коридору кто-то поднялся наверх, кто-то спустился. Ваня из проектного прошёл мимо, увидел Аркадия, поднял ладонь: «С прибытием!». Аркадий кивнул.

Десять минут он сидел и думал не о Лайке. Думал о завтрашней встрече у Тихонравова. О том, что в группе он сегодня впервые на роли, которая что-то значит — не исполнитель по поручению, а исполнитель по конкретной задаче, и эта задача закроется через двадцать шесть дней пуском с собакой. Думал о том, что папку расчётов оставил на столе у себя — нужно вечером посмотреть.

Звонок раздался ровно через одиннадцать минут.

— Есть! — Дежурная сняла трубку, передала через окошко. Аркадий встал, взял. Прислонился ухом к чёрному эбониту, тёплому в верхней части от её уха.

— Да! — Голос Светланы был запыхавшийся. — Алло!

— Света, это я!

В трубке встало молчание на полсекунды, потом — выдох и сразу за ним:

— Аркаш. Ты где?

— В общежитии. Вернулся вчера.

— Вчера?

Не упрёк — она просто отметила промежуток между его возвращением и звонком, и Аркадий услышал это по полусекундной паузе. А потом, суше, уже про своё:

— А я к телефону вторые сутки кидаюсь. Соседку чуть не извела — каждый звонок срываюсь в коридор: вдруг ты.

— Прости. Поздно приехал, телеграф закрыт.

Это было правдой наполовину; вторая половина состояла в том, что он мог позвонить и сегодня утром, и в обед.

— Ладно. — В трубке двигалось чужое — шаги по коридору на её стороне, далёкий детский смех. — Ты жив-здоров.

— Жив-здоров.

— Хорошо.

В её «хорошо» было правда хорошо. Она ждала этого слова и не больше.

— На выходных приеду. Если получится. Тут много работы навалили.

— Хорошо.

— Это нормально, что много работы. Не пугайся.

— Я не пугаюсь.

На той стороне снова стало пусто. У него стоял комок, которому стоять не следовало, и он усилием опустил его вниз, на место.

— Аркаш. — В трубке стало тише, мягче. — Ты ел сегодня?

— Ел.

— Что ел?

— Суп в столовой. Гречку. Вечером — хлеб с сыром. Не голодный.

— Хорошо. — В её голосе была улыбка, он её слышал. — Спать ляг пораньше. Ты, наверное, не спал в поезде.

— Не очень.

— Тогда ложись. Я рада, что вернулся. Невероятно рада.

— Я тоже.

— Аркаш.

— Да?

— Слышала по радио. Ты молодец.

Это «молодец» падало в него сильнее всего за день. Не «вы все молодцы», не «наши молодцы», а — «ты». И не потому, что она знала что-то конкретное, она не знала ничего; а потому, что она просто отнесла к нему лично то, что страна отнесла к группе из восьмидесяти человек.

— Спасибо, Света.

— Иди ложись скорее спать.

— Иду, до субботы.

— До субботы. Целую.

— Целую.

В трубке щёлкнуло, и связь оборвалась.

Аркадий передал её обратно через окошко. Дежурная, не глядя, положила на рычаг и сделала запись в журнал: «Ефремов А. Н., 19:18 — Москва, 4 мин.».

— Спокойной ночи.

— Спокойной, спокойной. Пальто не забудь — там сыро.

Аркадий пошёл к выходу. Уже снаружи натянул плащ. На улице действительно было мокро — за то время, пока он сидел на вахте, прошёл ещё один короткий дождь.

Он не собирался никуда идти. Просто спать было ещё рано, и в комнате было пусто, Пашка не вернулся. Хотелось не сидеть, а двигаться.

Прошёл мимо газетного стенда. Газеты за сутки не сменились: та же «Правда» от пятницы, тот же заголовок «Сообщение ТАСС», та же фраза-врез про Спутник под ним. Стекло утром обтёрли, и за день оно ещё не запотело. Фотография ракеты на старте была теперь видна целиком, небольшая, не больше спичечного коробка в газете. В груди у Аркадия было короткое и ровное: это его пуск, это они сделали, и это правда. Он шагнул дальше.

По улице на углу шёл редкий вечерний поток: пара женщин с авоськами, мальчишка с велосипедом без переднего крыла, мужчина в шляпе, читавший на ходу газету. Аркадий пропустил их и свернул на параллельную улицу. Здесь начинался частный сектор: низкие дома с садами, заборы из штакетника, тёмные яблони, кое-где ещё с поздними мелкими плодами на ветках. В одном из окон горел жёлтый свет, и оттуда играло радио, окно было приоткрыто на палец. Аркадий замедлил шаг. Передача шла про Спутник, четвёртый день он был в каждой передаче. Голос диктора, потом голос корреспондента, потом звуковая вставка, знакомое, металлическое, ровное.

Бип. Бип. Бип. Бип.

Запись с Тюра-Тама, видимо. Аркадий стоял в трёх метрах от чужого окна, в темноте под яблоней, и слушал. Внутри у него ничего не сжималось — слушал спокойно, как взрослый человек слушает свою старую запись. В окне кто-то повернул ручку, голос остановился на полуслове. Аркадий пошёл дальше.

На следующем перекрёстке было пусто. Фонарь стоял на углу, под ним — лужа, в луже отражался фонарь и дрожал, потому что ветер шёл низко. Аркадий остановился у фонаря. Достал из внутреннего кармана плаща пачку — он не курил, в пачке держал коробок спичек на случай, если на полигоне попросят прикурить. Машинально провёл большим пальцем по тёрке коробка. Туда и обратно.

Думал он сначала не о Лайке. Думал об одной маленькой вещи: в среду на общем собрании в ОКБ-1 объявят имена. Среди них, скорее всего, не будет его — младший инженер, мелкий, два месяца как в группе, и это было нормально. Но в эту среду в его жизни произойдёт то, чего в прежней жизни никогда не было: он попадёт в архивный список, который через семьдесят лет кто-нибудь найдёт и оцифрует. Он окажется в архиве. Маленькое, нелепое, конкретное.