Экстаз агонии (ЛП) - Уайт Рэт Джеймс - Страница 37

Это был первый раз за много лет, когда мы все были вместе в домике Бобби на дереве: Сэмми, Рик, Тайрон, Триша, Латонья, Бобби и я. Только Сэмми не был "вместе" – Сэмми был повсюду. Его кожа, его кости, его органы, его мышцы, его попкорнового цвета жир – все это было повсюду, прилипшее к стенам, прилипшее к полу, как бойня зарезанных подростков, зарезанных одноклассников, зарезанных мудаков, которые когда-то были нашими друзьями. За много лет до того, как мы увидели тело Сэмми, мы уже знали, что Бобби был убийцей. Но Бобби был нашим другом. Но Бобби убил нашего друга. Для нас. Для себя. Для своего отца. За много лет до того, как мы увидели тело Сэмми, мы видели все те тела, куски кусков кусков тел. Мы уже знали, что Бобби должен умереть. Бобби улыбнулся нам, но не глазами. Его глаза были полны пронзительных криков, которые не были его собственными. Мы улыбнулись ему в ответ, но не глазами. Мы уже знали, что Бобби должен умереть. Каждый из нас достал по инструменту из ящика с инструментами отца Бобби. Рик взял ножовку по металлу, Тайрон – молоток с гвоздодером, Триша нашла лучковую пилу, Латонья – монтировку, а я поднял киянку. И Бобби принял все это. И наши глаза наполнились пронзительными криками Бобби

Перевод: Джей Арс

"Ужин с мамой"

(адаптация поэмы)

Что-то внутри нас убивало нас. Мама сказала, что я должен кормить ee. Мы должны были кормить ee, иначе она съест меня – изнутри, от костного мозга до костей, до мышц и сухожилий, сквозь кожу, как личинки на падали, и будет питаться теми, кто ближе всего ко мне. Это было во всех нас, сказала мама. Только в нас. Это было семейное. Мы были последними, сказала мама. Последними из тех, кто охотился под небом бесконечных звезд, не загрязненным электричеством, сквозь сумрачные леса, под сенью многовековых деревьев, в ночи, настолько темные, что нас вели только запах и звук. Последними, сказала мама, кто бежал под круглой, белоликой, усеянной кратерами луной, с травой под лапами, кровью на губах, мясом между зубов. Теми, кого истребили. Мы должны были выжить, сказала мама. Я должен был выжить, сказала мама. Мы были последними.

Эта штука внутри нас – это были мы, то, что делало нас чем-то ужасным, чем-то прожорливым, чем-то свирепым, безжалостным, неумолимым, ненасытным, пожирающим меня изнутри. Инфекция. Вирус плоти, разума, души. Паразит. Темный и древний, первобытный и ужасный. Я пытался уморить его голодом, уморить до смерти. Мама сказала, что он съест меня, если я не буду его кормить. Я чувствовал его, рвущего мои внутренности, как стаю пираний в животе. Я представлял, как скармливаю кому-то этих пираний в моем животе – мальчику, который разносил утреннюю газету; старику в рваных, замызганных синих джинсах с заплатками на коленях, который ходил на рыбалку на озеро по субботам утром, ничего не ловя, кроме воспоминаний; девочке в желтом сарафане и черно-белых кедах "Chuck Taylor", которая проезжала на скейтборде мимо моего дома в светлое, ветреное, тихое воскресное утро. Я представлял, как она кричит. Я представлял, как ем ее пузырчатый желтый жир, ее красные, волокнистые мышцы, ее сочные, упругие органы, вскрываю кости и высасываю мозг. Я представлял, как она кричит. Я представлял, как голод уходит, боль уходит, приходит покой, который мама обещала мне.

Что-то внутри меня зарычало – что-то прожорливое, свирепое, безжалостное, неумолимое, ненасытное, пожирающее меня изнутри. Инфекция. Вирус плоти, разума, души. Паразит. Темный и древний, первобытный и ужасный. Я чувствовал его в своем разуме, в сумеречных пространствах между мыслями, шепчущего злые вещи, ужасные вещи, влажные, вкусные вещи – как Люцифер в пустыне, как змей в саду, как собака соседа Сына Сэма, требующая убийства. Он соблазнял меня влажными, вкусными, ужасными вещами.

Мама принесла мясо – красное, сочащееся, кричащее, умоляющее мясо.

- Ешь, дитя.

Я не мог, я не хотел. Мясо было моего возраста. У него были полные ужаса глаза, полные ужаса крики, полные ужаса слова:

- Пожалуйста, помоги мне!

- Ешь, дитя, или ты умрешь, – сказала мама.

Я не мог, я не хотел. У мяса были родители, сказало оно, была младшая сестра, младше моей, были мечты, сказало оно. Оно хотело стать танцовщицей, серфером, медсестрой, чемпионом по скейтборду, гонщиком. Не мясом, не едой, сказало оно. Мясо было в желтом сарафане и черно-белых кедах "Chuck Taylor".

- Пожалуйста, не надо!

- Ешь, дитя.

Я покачал головой. Я не мог, я не хотел. Мама съела его. Сестра съела его. Мама перегрызла ему горло, быстрая, как гадюка. Я смотрел, как она жует и глотает, жует и глотает, жует и глотает. Мой желудок заурчал. Эта штука внутри меня заурчала.

- Ешь, дитя, – снова сказала мама. - Ешь или умрешь.

Мама ела. Моя младшая сестра ела. Я хотел есть. Эта глубокая, темная, ужасная, первобытная штука внутри хотела есть. Но мясо смотрело на меня – такое испуганное, такое одинокое, истекающее кровью, умирающее, страдающее, одинокое. Я держал его за руку и говорил ему уснуть, что все скоро закончится. Пока мама кусала, рвала, билась, жевала и глотала, и этот желтый сарафан становился красным, и я был так голоден.

- Мама хочет только лучшего для тебя. Мама хочет видеть, как ты вырастаешь сильным. Мама хочет, чтобы ты выжил.

Мама хочет, чтобы я убивал. Мама хочет, чтобы я был как она. Мама хочет, чтобы монстр внутри меня – инфекция, вирус, паразит – жил внутри меня. Завтра она принесет новое мясо. Мальчика, который разносит воскресную газету. Старика в рваных, замызганных синих джинсах с заплатками на коленях, который ходит на рыбалку на озеро по субботам утром. Или, может быть, младенца, новорожденного, с запахом детской присыпки и крема от опрелостей, как в прошлый раз. Или подростка с татуировками и пирсингом, пропахшего потом, сигаретами, пивом, марихуаной и страхом. Мама принесет новое мясо завтра. И на следующий день, и на следующий, пока эта штука внутри меня не съест что-то.

- Почему? Почему я должен быть таким?

- Это то, кто мы есть. Это то, что мы есть.

Я не хотел быть как мама. Я не хотел быть этой штукой, которая ест красивых девушек в желтых сарафанах и черно-белых кедах "Chuck Taylor".

- Ты должен есть.

И я съел. В ту ночь я ел. Я съел свои пальцы, пережевывая каждый палец до кости, высасывая костный мозг. Я съел свои ладони, разрывая их, сквозь мозоли, в жесткое, волокнистое красное мясо. Свои руки, до локтей. Свою шею и спину, изогнувшись и вывернувшись невозможным образом, чтобы дотянуться дальше и дальше. Я жевал и глотал, жевал и глотал, жевал и глотал, рвал, бился, кричал и плакал. Мой желудок заурчал. Эта штука внутри меня заурчала. И я ел, и ел, и ел, изгибаясь и выворачиваясь, как змея, чтобы дотянуться до большего, съесть больше – пузырчатый желтый жир, волокнистое красное мясо, сочные упругие органы – пока эта штука внутри меня не затихла, не насытилась. Голод ушел, боль ушла. Мама сказала, что я должен кормить ee. Мы должны были кормить ee – эту штуку внутри меня, эту прожорливую, свирепую, безжалостную, неумолимую, ненасытную штуку, пожирающую меня изнутри, – или она съест меня изнутри, от костного мозга до костей, до мышц и сухожилий, сквозь кожу, как личинки на падали, и будет питаться теми, кто ближе всего ко мне. Но теперь я буду кормить тех, кто ближе всего ко мне. Я накормлю маму. Я накормлю сестру. Я накормлю ту штуку, что во всех нас. Голод ушел, боль ушла, покой – покой.

Перевод: Джей Арс

"Большой брат"

Джамал увеличил громкость на наушниках, чтобы заглушить мучительные вопли и крики. Он нахмурился от раздражения. Его не особо беспокоило все это дерганье и конвульсии. Мужчина никуда не денется, но весь этот гвалт почти портил момент.

Мужчина кричал, как нашлепанный младенец. Умолял и плакал. Выкрикивал проклятия, обещания, стоп-слова, о которых они никогда не договаривались - все, лишь бы Джамал перестал его трахать. Вены и жилы на его шее и лбу вздулись, словно готовые в любую секунду вырваться из-под кожи и разбрызгать все вокруг, как водяные трубки на детской площадке.