Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 24

— Он у меня пузико чешет не переставая, — пожаловалась хозяйка уже совсем иным голосом. — Я думала, это на нервной почве, он впечатлительный мальчик, чемпион всё-таки, голубых кровей.

Я перевернул пуделя на спину, придержал ладонью грудку, развёл кудряшки на животе. Кожа под белой шерстью была сплошь, будто маком, осыпана мелкой красной крапинкой. Я взял лупу, поднёс настольную лампу ближе, всмотрелся.

«…зудит… горит… чешется… сними это с меня… плохо…»

Жалоба пришла ко мне ясной волной, без слов, чистым собачьим страданием.

— Нервы тут совершенно ни при чём, — сказал я, разгибаясь. — Вопрос. Вы его в груминг-салоне стрижёте? В дорогом, модном?

— Естественно, в самом лучшем, — дама поджала губы. — «Шарм де Пари», я только им и доверяю.

— Вот вам и весь «Шарм». Они для блеска и фиксации укладки используют эфирный воск. Удобно, шерсть лоснится, держит форму, на ринге смотрится дорого. Беда в том, что у пуделей на этот воск сплошь и рядом контактная аллергия, и кожа отвечает вот такой сыпью. Ваш мальчик не нервничает. Он чешется, потому что ему по-настоящему, физически нестерпимо зудит под всей этой красотой.

— Боже мой, — дама прижала наманикюренные пальцы к губам. — А я-то его ругала за то, что обои дерёт…

Я тем временем провёл над пуделем сканером, больше для очистки совести, и браслет показал то, чего я не ждал увидеть, тонкую, едва уловимую нестабильность по сердечному эфирному каналу. Я прогнал ещё раз, медленнее. Картинка повторилась. Скрытая эфирная тахикардия, ранняя, слабая, но вполне настоящая.

— И вот ещё что, — я отложил сканер. — У вашего чемпиона пошаливает сердце. Эфирная тахикардия, самое начало. Часто его по выставкам возите?

— Каждые выходные, — растерянно призналась дама. — Он же у меня титулованный, как же иначе…

— Толпа, чужие звери, фен, софиты, незнакомые запахи. Для тонкокожей нервной собаки это серьёзная нагрузка на сердце. Воском займёмся в первую очередь, но и выставочный график я бы вам урезал вдвое. Если хотите, чтобы пёс встретил старость здоровым, а не на капельницах.

Дама смотрела на меня так, словно я у неё на глазах вытащил живого голубя из её же пустой сумочки.

— Значит, порядок такой, — я перешёл к делу. — Дома дважды промываете шерсть дегтярным мылом, как следует, до скрипа. Потом мажете живот вот этой мазью, утром и вечером. Сердечные капли, по три на язык раз в сутки, курсом в две недели. Дальше привозите его ко мне на контроль. Воск этот вычеркните из жизни навсегда и грумеру передайте, что доктор запретил под страхом расправы. По прайсу, приём три тысячи, мазь и капли ещё полторы. Итого четыре с половиной.

Дама расплатилась не моргнув глазом, отсчитала сверху ещё тысячу и почти насильно вложила купюру Ксюше в руку.

— Это вашим ребятам. За ту дверь, — она прижала пуделя к груди и взглянула на меня уже совсем без прежнего гонора. — Мне ведь и правда сказали, что вы лучший. Выходит, не обманули.

Дальше весь день слился в одну сплошную полосу без передышки.

Рекомендации Гольдмана наконец заработали в полную силу, и к полудню очередь вытянулась из приёмной на улицу. До самого вечера мы втроём, а в горячие минуты и вчетвером, разгребали этот поток.

Соседские старушки с потрёпанными переносками, шли вперемешку с лощёными хозяевами эфирных редкостей, плативших по пятикратному тарифу. Денисов брал на себя простое, я тащил тяжёлое, Ксюша считала, записывала и выдавала сдачу, и сейф под стойкой к вечеру заметно потяжелел, подбираясь к заветным двум миллионам.

Где-то в середине этой карусели мне принесли старого фокстерьера с гнилым зубом. Я выдрал зуб под лёгким наркозом, и пёс, отходя от дурмана, благодарно лизнул мне запястье шершавым языком.

«…не болит больше… спать хочется… спасибо, рука…»

Принесли пятнистого кота, проглотившего ёлочную мишуру ещё в январе и вспомнившего о ней только теперь, в самый неподходящий час. Хозяин, дёрганый молодой человек, божился, что кот «просто чем-то подавился», а на снимке у животного в кишках поблёскивала целая новогодняя гирлянда из дождика.

«…колет… внутри колет… вытащи это, человек…»

Кота я разгрузил, мишуру извлёк, добытую гирлянду торжественно предъявил обомлевшему хозяину и взял за внеплановое чудо по полному тарифу, без скидок на праздничную тематику. Следом прошли хорёк с вывихом и облезлая от тоски канарейка, которой не хватало пары. К закату мы все держались на ногах на одном упрямстве. Когда за последним клиентом закрылась дверь и Ксюша устало перевернула табличку на «закрыто», Саня просто сполз спиной по стене на корточки.

— Всё, не могу, ноги отнялись, — простонал он. — Это не клиника, это конвейер какой-то.

Денисов опустился на стул, стянул шапочку и кивнул в сторону стационара, откуда долетало сытое посапывание Паскаля.

— Михаил Алексеевич, а с хамелеоном-то нашим что делать будем? Не держать же его в клетке до скончания века.

— Жалко его, — тихо сказала Ксюша, присаживаясь рядом и подбирая под себя ноги. — История у него страшная. Ничего не помнит, ни мамы, ни дома, и имя чужое нацепили. Он же не виноват, что таким на свет появился.

— Он не появлялся на свет, — сказал я. — Его собрали. Он такой же, как наш Феликс. Сделанный.

В приёмной стало тихо. Денисов медленно выпрямился на стуле, и в глазах у него зажёгся тот же дотошный огонёк, что и утром у клетки, только теперь без капли восторга.

— Михаил Алексеевич, — проговорил он осторожно, выстраивая мысль и веря в неё всё крепче с каждым словом, — но ведь если это уже второй лабораторный зверь, и оба с подшитой памятью, оба разумные… значит, та фабрика, которая их штампует, не за горами где-то. Она рядом. В нашем городе, может, в паре кварталов отсюда.

— Похоже на то, — сказал я.

Саня вскинулся, и усталость с него будто сдуло ветром.

— О, так я завтра по району пройдусь! — загорелся он. — У меня тут знакомой братвы пол-окраины, дворники, таксисты. Порасспрашиваю по-тихому. Вдруг кто видел странные фургоны без окон или машину какую подозрительную возле пустых складов. Я аккуратненько, комар носа не подточит!

— Не вздумай, — отрезал я. — Заруби на носу, никаких самодеятельных вылазок. Горай тоже отправился рыскать по-тихому и аккуратненько. И где он теперь, твой Горай?

Слова мои упали в тишину. Ксюша ахнула и прижала ладонь ко рту.

— И верно… а где же Артур? — она растерянно обвела нас взглядом. — Он же давным-давно пропал! Ни звонка, ни сообщения, телефон намертво молчит. Я и не спохватилась за всей этой кутерьмой…

Я тоже не спохватился. И это было хуже всего остального. За проверками ГосВетНадзора, за стримом операции, за сделкой с Гольдманом, за ночным дымом и говорящей ящерицей я начисто забыл про живого парня, которого сам же послал считать охрану и зверей на подпольной арене Синдиката. Про единственного человека на всём свете, который знал, кто я такой на самом деле, и не шарахнулся.

— Трубку он не берёт, — сказал я вслух негромко, чтобы не пугать ребят прежде времени. — Появится. Артур не из тех, кто пропадает по дурости.

Сам я в это верил уже через силу.

— Так, всё, по домам, — я хлопнул в ладоши, разгоняя осевшую на плечи тяжесть. — Завтрашний день полегче не будет. Денисов, ты у нас, к слову, завтра выходной.

— Да, — Денисов как-то слишком поспешно поднялся и отвёл глаза в сторону. — Помните, я заранее отпрашивался. У меня… личное. С самого утра.

Обычно его было не унять, стоило речи зайти о его собственных делах, он мог про новую монографию рассказывать четверть часа без передышки. А тут вдруг замкнулся, поджал губы и принялся с преувеличенным усердием складывать халат по сгибам. Я подметил эту заминку, отложил в памяти, но допытываться не стал. У всякого есть угол, в который чужим хода нет.

— Помню. Отдыхай, заработал.

— Э, постойте-ка! — встрепенулся Саня. — А с какой это радости Денисов гуляет, а мы с Ксюхой опять без выходных будем горбатиться? Где справедливость-то?