Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 13

— Зуб даю, дело не в бессоннице, — Саня говорил уверенно, прилаживая новый бейдж. — Я Ксюху знаю. Она кремень, хоть и неуклюжая. Помнишь, Мих, когда мы химеру сшивали, кровищи было по локоть, а она хоть бы хны, инструмент подавала и не моргала. А тут трясётся вся, как осиновый лист, и врёт, что приснилось. Не-е. Её что-то напугало. По-настоящему.

— Вот и я о том же, — я кивнул. Их наблюдения совпали с моими до точки, и от этого тревога только окрепла. — Запугать Ксюшу — это надо постараться. Ладно. Проснётся, отдохнёт — поговорю с ней по-человечески, без вас, и вытащу, что случилось. А пока работаем. Шестаков, кто там следующий по записи?

— Э-э… — Саня уткнулся в журнал, поводил пальцем. — Тут почерк Ксюхин, я половину не разбираю… А, вот. Барсук какой-то. Перьевой. На осмотр.

— Зови барсука.

К обеду поток схлынул, и мы устроили перерыв прямо в приёмной. Валентина Степановна с утра занесла противень пирожков, ещё тёплых, с капустой и с повидлом, и мы с Саней и Денисовым уселись их уминать, запивая чаем. Ксюша спала в стационаре, и будить её к обеду я не велел: сон сейчас был ей нужнее пирожков.

Идиллию нарушила сама Валентина Степановна. Дверь распахнулась, и пекарша влетела в клинику с перекошенным от ужаса лицом, прижимая к груди свою Булочку, жемчужного фенека с огромными ушами.

— Мишенька! Доктор! — запричитала она с порога. — Беда! У Булочки на боку пятно тёмное вылезло, я как увидела, так и обмерла! Это же некроз, да? Эфирный некроз? Я в интернете читала, от него звери за неделю сгорают! Спаси, Мишенька, что хочешь сделаю!

Понятно, пирожки были подкупом.

Саня поперхнулся пирожком. Денисов привстал. Я отложил чай, поднялся и забрал у трясущейся пекарши фенека. Булочка, против ожидания, чувствовала себя превосходно: вертелась, нюхала мои пальцы, стригла огромными ушами и на умирающего от некроза зверя не походила ни единым волоском. На светлом боку у неё и впрямь темнело пятно неправильной формы.

Я наклонился и принюхался. Потом взял со стойки влажную салфетку и осторожно потёр пятно. Тёмное послушно смазалось и побледнело, а под ним открылась чистая жемчужная шерсть.

— Валентина Степановна, — я выпрямился, сдерживая улыбку. — Ваш некроз пахнет черничным джемом.

— Чем? — опешила пекарша.

— Черничным джемом, — я показал ей салфетку с лиловым разводом. — Булочка ваша, видать, обтёрлась боком о противень или о банку. Это варенье, а не некроз. Сейчас домоем, и будет ваша красавица как новенькая.

Повисла секундная тишина, а потом Валентина Степановна расхохоталась, схватившись за грудь, и следом захохотали все: Саня в голос, Денисов сдержанно, я улыбался. Напряжение, копившееся всё утро вокруг Ксюшиной бледности и непонятной тревоги, прорвалось этим нелепым домашним смехом, и дышать стало легче.

— Ох, дура старая, — утирала слёзы пекарша. — Я ж её утром у противня держала, она и влезла мордой в джем. А я-то, я-то перепугалась! Некроз! Мишенька, золотой ты человек, дай я тебя расцелую.

— Лучше пирожков ещё занесите, — отбился я. — Эти уже кончаются.

Успокоенная и сконфуженная пекарша ушла домывать свою Булочку, и едва за ней закрылась дверь, как у меня в кармане завибрировал телефон.

Номер высветился незнакомый, но я уже знал, чей он. Прямой. Тот самый, с матово-чёрной визитки.

— Покровский, — ответил я.

— Михаил Алексеевич, добрый день. Гольдман, — голос в трубке был всё тот же: ровный, неторопливый, узнаваемый с первого слова. — Не отвлекаю?

— Уже отвлекли, — сказал я. — Слушаю вас, Давид Маркович.

— Буду краток. Мне сегодня звонил Стоцкий, — в трубке возникла короткая пауза. — Аркадий Виленович редко бывает чем-то доволен, такой уж характер. А сегодня он был в восторге. Полчаса рассказывал мне, как вы при нём за пять минут отыскали причину, которую до вас проглядели три других фамтеха. И как поставили его на место, что ему, кажется, понравилось даже больше, чем спасённая ласка. А раз доволен Стоцкий, доволен и я.

Я усмехнулся и отошёл с телефоном к окну, подальше от Саниных ушей.

— То есть это был тест, — сказал я. — Вы специально прислали мне первым делом самого тяжёлого из своих клиентов. Сноба, скандалиста. Да ещё, подозреваю, велели ему опоздать?

В трубке послышалось нечто похожее на одобрительный смешок.

— Опаздывать я ему не велел, это уж его собственная привычка, на неё я и рассчитывал. — Гольдман не стал отпираться. — А в остальном вы правы. Считайте это стресс-тестом. То, что у вас золотые руки, я видел на стриме, тут вопросов не было. Но золотые руки есть и у некоторых моих профессоров. Мне нужно было другое. Мне нужно было убедиться, что к золотым рукам у вас прилагаются стальные нервы. Что вы не дрогнете, не рассыплетесь в извинениях, не прогнётесь под чужой гонор и чужие деньги. Стоцкий — лучшая проверка на это из всех, что я знаю. Вы её прошли. Блестяще прошли, Михаил Алексеевич.

— Рад соответствовать.

— Соответствуете, — в голосе его прибавилось чего-то, похожего на удовлетворение. — Поэтому слушайте дальше. Стоцкий был первым и, считайте, пробным. Теперь к вам пойдут настоящие. Люди серьёзные, с серьёзными зверями и серьёзными деньгами. Готовьтесь. И ещё раз: вы меня не разочаровали. Это дорогого стоит, но я разочаровываюсь часто, имейте это в виду.

Он попрощался и положил трубку, как всегда, первым, не дожидаясь ответных любезностей.

Я постоял у окна, глядя на улицу, на фасад «Здорового Ядра» через дорогу, и переваривал. Картина складывалась всё отчётливее. Гольдман вёл крупную игру и подходил к ней основательно: проверял меня сразу на два умения.

Скальпель и характер. Руки и хребет. Убедился, что есть и то, и другое, и только теперь открывал шлюзы. Что ж. Проверку мы прошли, клиенты пойдут, деньги пойдут, до ремонта рукой подать. Игру я принимал.

Только одна мелочь не давала мне покоя на этом радужном фоне. Бледное Ксюшино лицо и её отведённые глаза.

Ксюша проспала почти три часа и вышла из стационара к середине дня заметно посвежевшей: тени под глазами поредели, взгляд прояснился, движения вернулись в норму. В клинике как раз настало затишье, очередной поток прошёл, следующий ещё не подтянулся, и я решил, что момент настал.

— Шестаков, стой за стойкой. Денисов, если кто придёт, начинай без меня, — я кивнул Ксюше на стул в углу хирургии, подальше от двери. — А ты садись. Поговорим.

Она села, сразу насторожившись, и принялась теребить край халата.

— Михаил Алексеевич, я правда уже в порядке, выспалась…

— Ксюша, — я сел напротив, близко, глядя ей в глаза. — Рассказывай. Всё, с самого начала. И давай без «мне приснилось» и «душно было». Я тебя насквозь вижу, ты же знаешь. Тебя ночью что-то напугало по-настоящему. Что?

Она открыла рот, чтобы снова отговориться, встретила мой взгляд и сдалась. Плечи у неё опустились.

— Вы будете смеяться, — тихо сказала она. — Или решите, что я с ума схожу.

— Не буду и не решу. Говори.

И она рассказала. Про то, как легла спать, как Шипучка разбудила её среди ночи тычком в нос, как чуяла чужого. Про тихий, осторожный шорох в приёмной. Про то, как взяла стойку для капельниц и вышла в темноту, как крикнула «кто здесь», как включила свет, а там пусто. Про то, что в наглухо закрытой клинике, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Я всё проверила, Михаил Алексеевич, честное слово, всё, — закончила она почти шёпотом. — Закрыто наглухо. Войти неоткуда. Вот я и решила, что у меня от усталости галлюцинации. Зачем вас зря дёргать среди ночи из-за моих глюков? Я и промолчала.

Я слушал и не улыбался. Мне не было ни капли не смешно.

— Ты не сумасшедшая, — сказал я, когда она замолчала. — И не галлюцинировала. Шипучка тоже галлюцинировала? Мимик кислотой в пол плюнул на воображаемого гостя? Нет. Если зверь чует чужого, значит, чужой был.

Ксюша смотрела на меня расширившимися глазами, и в них облегчение мешалось с новым испугом: одно дело собственная мнительность, и совсем другое — реальный чужой в запертой клинике.