Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 27

Чен не был вершиной этой пирамиды. Над ним кто-то стоял. Кто-то с властью отчитывать национальную легенду, как ординатора, и с волей, которая продавила многолетнее императорское вето. Мой вопрос «почему Чен лжёт» умер этим вечером вслед за вопросом «что скрывают». На его место встал третий, и был он хуже первых двух, потому что уходил куда-то за пределы медицины.

Кто держит Чена за горло?

— Двуногий, — Фырк потыкал меня лапой. — Ужин. Я заслужил.

— Заслужил, — согласился я и позвонил прислуге.

Ночью я сел строить невозможное.

Политику, заговоры, отдельные телефоны и всех, кто на них отвечает, я усилием воли вынес за дверь. Пусть этим занимаются Филипп и те, кому положено. За столом, над блокнотом, при лампе остался хирург, и у хирурга была задача, сформулированная в одну строку, спасти обеих при печени, которой нет на двоих.

Я начал с честного тупика, его надо было пройти до дна, чтобы больше к нему не возвращаться.

Делить нельзя. Река одна, русло тоже, всё оно принадлежит Мэй. Любая линия раздела оставляет Лань с ломтем паренхимы без магистрального притока, а ломоть без притока — это некроз, сепсис и смерть, и никакая сосудистая пластика не пришьёт к стволу ветвь, если ветви не существует. Много лет назад об эту стену разбилась лучшая бригада страны. Стена с тех пор не подвинулась ни на сантиметр.

Я исписал лист, перечеркнул его и начал второй.

Шунты, протезы, искусственные сосудистые вставки от русла Мэй к доле Лань. Красиво на бумаге и мертво в жизни, синтетика в портальной системе тромбируется, а после разделения доля Лань повиснет на этом протезе. Перечеркнул. Оставить девочек сросшимися, снять вопрос?

Поздно, то, ради чего затеяна спешка, никуда не денется, об эту мысль я спотыкался уже не раз, чуя, что не вижу в ней чего-то главного. Отложил. Донорская печень для Лань со стороны? В теории мыслимо, на практике месяцы листа ожидания, которых нет, чужой орган, пожизненная иммуносупрессия и двор, который никогда на это не пойдёт. Перечеркнул трижды.

Я гонял эти варианты по кругу, и рука сама, на полях, в который раз рисовала одно и то же, широкое русло, тощий ручеёк, мост. Река Мэй. Ручей Лань. Мост между ними, который много лет кормил тихую девочку чужой кровью.

— Слушай, двуногий, — Фырк, которого я считал спящим, подал голос со спинки кресла. Он сидел там уже час, наблюдая за моей войной с бумагой. — Я, конечно, в ваших почеркушках не понимаю. Но ты третий раз рисуешь одну и ту же реку и всё пытаешься её поделить. А она не делится, ты же сам говорил. Так может, ну её? Ты ей не реку дели. Ты ей свой колодец выкопай.

Карандаш остановился.

Я сидел не двигаясь, и смотрел на свой рисунок, на реку и тощий ручей, и слова Фырка медленно проваливались в меня.

Колодец. Свой. Не делить чужую реку, а дать Лань собственную воду.

Половина печени Мэй, пришитая к несуществующим сосудам, ей без надобности. Лань нужна своя печень, пусть маленькая, зато посаженная на её собственное русло. И донор для этой печени лежит с ней в одной кровати, пришитый к ней, с той же группой крови и с генотипом, совпадающим до последней буквы.

— Аутотрансплантация, — сказал я вслух. — От сросшегося близнеца.

Мы не делим орган пополам, обрекая одну из двоих. Мы выполняем резекцию, берём из массива Мэй живую долю, с её сосудистой ножкой, с артерией, веной и протоком, как берут долю у живого родственного донора, это отработанная мировая практика, я сам стоял на таких операциях.

И пересаживаем эту долю Лань. Формируем ей собственные анастомозы, будим её дремлющее русло, гипоплазированная воротная ветвь у неё есть, тот самый тощий ручеёк, есть печёночная артерия, есть отток. Русло нищее, но живое, оно раскачивается потоком, портальная система дозревает под нагрузкой.

Я вскочил и заходил по комнате, споря сам с собой вслух.

— Отторжение? Нулевое. Однояйцевые близнецы, один генотип, это идеальный донор, лучше не бывает в природе. Иммуносупрессия вовсе не нужна. Чем это отличается от рядовой родственной пересадки? Тем, что донор пришит к реципиенту! Без консервации, без холодовой ишемии, органные времена сжимаются до минут, кровоток общий до последней секунды. Единственный раз за всю историю ремесла, когда сращение играет за хирурга!

— Тише ты, — проворчал Фырк. — Охрану перебудишь.

Я остановился посреди комнаты. Сердце колотилось, как после бега, и в этом стуке восторг мешался пополам со страхом, потому что вторую половину правды я знал так же, как первую.

Этого никто не делал, ни одна бригада мира, ни в одной стране. Резекция доли у донора, пришитого к реципиенту, с одновременной пересадкой через операционное поле шириной в ладонь, на нищее русло, под тикающие часы. Отрепетировать негде, ошибиться нельзя. Нет литературу и учителей, только блокнот, карандаш и голова провинциального лекаря, которому эту операцию пока никто не разрешал.

— Гениально, рыжий, — сказал я бурундуку. — Мы выкопаем ей колодец.

Утром я вернул долг.

Свёрток тётушки Сун лежал у меня в чемодане, разобранный на части, протоколы Филипп фотографировал и переводил ночами, плёнки я выучил наизусть. Оставалась тесьма, та самая, выцветшая, разрезанная моим ножом, и с вечера я знал, что с ней делать.

— Филипп Самуилович, у меня к вам поручение вне дипломатии, — сказал я за завтраком и положил на стол свёрнутую кольцом тесьму. — Это надо вернуть тётушке Сун.Чтобы никто не видел. Через полотенце, через чашку на подносе, вам виднее, вы в этих коридорах ориентируетесь лучше меня. Она поймёт.

Филипп посмотрел на выцветшее кольцо, понимание прошло по его лицу сразу. Тесьма от свёртка, возвращённая владелице, означала простую вещь, для которой в самом деле не требовалось слов, получил, услышал, работаю. Спасу обеих.

— Сделаю, — сказал он и убрал кольцо во внутренний карман. Вернулся он к полудню, и по его лицу я понял, что доставка состоялась и он принёс что-то ещё.

— Передал через смену белья, — сказал он, садясь. — Она приняла. Ответила поклоном. А вот теперь слушайте внимательно, голубчик, потому что вместе с поклоном она передала слова.

— Ваш ультиматум услышали, Илья Григорьевич, и услышали выше Чена. Охрану девочек заменили. И главное, даты пересматривают. В какую сторону пересматривают сроки, объяснять надо?

— Не надо, — сказал я.

Сроки двигают навстречу. Времени у меня было меньше, чем я насчитал ночью, и мой невозможный план, лежавший в блокноте, только что лишился самого дорогого, что у него было. Запаса на подготовку.

Ангиографию назначили на следующее утро, и уже по скорости этого назначения было ясно, что мою вилку двор решил разжать одним движением, быстро дать гостю его картинку и закрыть вопрос.

Аппаратная встретила нас гулом техники. Ангиографический комплекс, тот самый, что «стоял на профилактике», сиял свежепротёртым пластиком и работал, как часы. За стеклом пультовой выстроились все, Чен у главного монитора, за ним трое его ассистентов, двое чиновников, переводчики, Филипп у стены.

Мне отвели место рядом с Ченом, перед экранами, официально, под протокол, всё, как я требовал. Девочки лежали в процедурной под лёгкой седацией, укрытые до подбородков, через стекло я видел два спокойных профиля, щека к щеке.

Катетер стоял, контраст пошёл, и мониторы ожили.

Своего триумфа я ждал спокойно, без злорадства, со счётом в голове. Сейчас на экранах построится русло, то самое, одна река на двоих, и отпираться станет не от чего, вот приговор, вот свидетели, вот стенограмма. Дальше разговор пойдёт по-другому, и вести его буду я.

Изображение строилось слоями. Артериальная фаза, чистая, подробная, залила экран светящимся деревом, и я впился в него глазами, раскладывая ветви по бассейнам. Затем портальная. Контраст пополз по воротной системе, заполняя русло, ветку за веткой, и я увидел свою реку.

Река была на месте. Широкая, единая, уходящая всем стволом в массив Мэй, точно по старой плёнке, эмульсия не солгала ни в одном изгибе. Я скользнул взглядом к стороне Лань, к тому месту, где на старом снимке цеплялся за жизнь тощий ручеёк.