Чужие петлицы. Дилогия (СИ) - Тард Роман - Страница 9

— Шумит, товарищ полковник. К вечеру меньше.

— Память?

Воронин помедлил — ровно столько, сколько медлит человек, которому неловко в этом сознаваться.

— Местами сбито. Доктор говорит, отойдёт.

— Отойдёт, — согласился полковник, словно ставя галочку. — С контузией бывает. Не ты первый, не ты последний.

Он и не догадывался, как близко прошёл к правде. «Сбито местами» — этими двумя словами Воронин прикрывал всю пропасть, что легла между лейтенантом Рябовым и тем, кто говорил сейчас его губами. Удобная штука контузия. На неё можно списать что угодно — лишь бы не перелистнули страницу дальше, лишь бы не спросили того, на что у него не было ответа.

Воронин сел. И, отвечая на спокойные, по делу вопросы — где учился, чему обучен, как голова после контузии, не мутит ли, — исподволь читал полковника, как давеча читал старшину, только тут ставка была несравнимо крупнее. Этот тяжёлый, осторожный человек был первым, кого предстояло когда-нибудь заставить себя выслушать. Не сегодня. Сегодня лейтенант Рябов был никто — пустой бланк, который полковнику надо куда-нибудь определить и забыть. Но в тот час, который Воронин уже различал впереди, всё, быть может, и решится за этим самым столом; и от того, поверит ему этот человек или сдаст куда следует, будет зависеть слишком многое, чтобы испортить дело спешкой теперь.

Система же пока не видела в нём ничего. И это было правильно, это было даже на руку — до поры. Лейтенант без году неделя, без связей, без имени, контуженый, наполовину списанный, — такого не берут в расчёт, такому не доверяют и такого не боятся. Серая, незаметная единица в большом штабном хозяйстве. Воронин знал цену этой незаметности. За ней можно было укрыться, отлежаться, осмотреться, набрать вес — медленно, по чину, не пугая никого скоростью. Беда была в одном: времени на медленное у него не имелось. Каждый день, потраченный на то, чтобы стать в этой системе хоть кем-то, был днём, отнятым у того единственного дня, ради которого он и торчал теперь перед этим столом.

Оттого Воронин отвечал коротко, по-курсантски, придерживая язык. Где-то мялся для виду. Где-то отвечал чуть невпопад, как отвечает контуженый, у которого «сбито». Тянул там, где сорокалетний выпалил бы не думая. Играть приходилось ровно, как он и положил себе тогда, ночью под свист соседа по палате: быть хуже себя — но не переигрывая, чтобы убедительная нехватка не обернулась нарочитостью.

Кабинет он обвёл одним взглядом, пока полковник дописывал. Привычка была старше нынешнего тела: входя куда-нибудь, первым делом прочесть место. Тесная комната, два окна в глухой двор. Сейф в углу, крашенный казённой зеленью. Сводки на столе, прижатые сверху стреляной гильзой вместо пресс-папье. Полевой телефон в ящике. Карта округа на стене, утыканная флажками. Фуражка на гвозде у двери, шинель с малиновым кантом. Графин с водой, два мутных стакана. Всё знакомое до зевоты — он перебывал в сотне таких кабинетов. Только те были в другом веке, и карты на стенах висели другие, и за окнами стоял не Минск.

А на столе лежала карта. Воронин скользнул по ней взглядом — мельком, равнодушно, как по чему-то, что его вовсе не касается, — и внутри всё подобралось. Он знал эту карту наперёд. Знал, где сейчас, в апреле, по ту сторону границы уже густеют дивизии, которых здешняя разведка ещё не разглядела или разглядела, да доложить наверх не посмела; знал, где они стоят, куда двинутся, какими клиньями, в который час. Всё это лежало у него наготове, в самой памяти, — и всё это надо было держать при себе, сидя в полуметре от человека, чьё ремесло как раз в том и состоит, чтобы эту карту читать. Полковник, задумавшись о своём, разгладил её ладонью — медленно, по-хозяйски, — и от этого простого движения Воронину сделалось совсем худо. Он мог бы сейчас протянуть руку и ткнуть пальцем: вот здесь, и здесь, и здесь. Он не сказал ни слова. Не имел права. Лейтенанту Рябову всё это знать было неоткуда.

И всё-таки придёт день, когда он заговорит. Не сегодня, не завтра — но придёт. Воронин уже знал, как поведёт это дело, когда срок подберётся ближе. Не вываливать разом всё, что знаешь, — этому тут не поверят и в лучшем случае спишут на больную голову, а в худшем приставят особиста. Подавать малое, проверяемое, точное. Один прогноз — короткий, по делу, такой, чтобы сбылся через неделю и не оставил места случайности. Потом другой. Потом третий. Капля за каплей, цифра за цифрой — пока однажды этот грузный, осмотрительный человек за столом не перестанет списывать его правоту на удачу и не вынужден будет слушать всерьёз. Долгий путь. Но другого не было. Доверие тут добывалось, как руда, — медленно, через породу, по крупице.

— Ладно. — Полковник прихлопнул папку широкой ладонью. — Покуда побудешь при отделе, оглядишься, придёшь в себя. Дело найдём, без дела не насидишься. А голову через силу не нагружай — успеешь ещё нагрузить, и ты, и она. — Он задержал на Воронине взгляд чуть дольше, чем нужно для проходного лейтенанта. Что-то в этом тихом, не по годам собранном выпускнике задело его — несильно, мимоходом, на одно мгновение — и тут же утонуло в других бумагах, в других заботах. — Свободен.

Воронин поднялся, козырнул и вышел. В груди было пусто и холодно. Первый разговор с тем, от кого после будет зависеть всё, прошёл — и прошёл ничем, как и должен был пройти. Рано. Всему свой час, а этот ещё не настал.

В коридоре, на ходу обдумывая разговор, он поймал себя на странном: полковник был ему не противен. Скорее наоборот. Зотов был из настоящих — кадровый, тёртый, без дури и без позы, из тех, на ком держится любое дело и любая война. Такой не подставит зря, не выслужится по чужим головам, не накричит для острастки. С таким можно было бы работать.

В том-то и засада. Всё, что делало Зотова хорошим командиром — осторожность, трезвость, нелюбовь к чудесам, привычка верить бумаге и проверенному факту, а не наитию, — всё это обернётся против Воронина в тот час, когда придётся открыть рот. Хороший командир не поверит в провидца. Хороший командир, услыхав про немецкие дивизии и точную дату, первым делом напишет рапорт куда следует — и будет, по-своему, кругом прав. Чем лучше человек за этим столом, тем труднее будет его убедить. Воронину предстояло переупрямить не дурака, а умного. И это было много хуже.

Двор штаба был тесен и бестолков. Машины, повозки, бойцы с ящиками. Грязь, ругань, толкотня. Весна, распутица, конец рабочего дня.

Воронин шёл к воротам, застёгивая на ходу шинель. Думал о своём. О полковнике. О том, сколько ещё ждать.

И тут — сзади — крик. Треск. Конский визг.

Он обернулся раньше, чем понял зачем.

Лошадь понесла. Молодая, пугливая — что-то её стегануло, она шарахнулась, рванула, и тяжёлая, гружёная повозка пошла юзом по жиже, боком, прямо на людей у крыльца. Возница упустил вожжи. Кто-то заорал. Кто-то метнулся — и не в ту сторону.

Ещё миг — и быть беде. Колесо, оглобля, чьи-то ноги в жиже. Опасность он не обдумал — учуял, разом, всем телом, как учуивает её тот, кто двадцать лет проходил с нею рядом.

Воронин не думал. За него сделало тело. То самое, которое он весь день так старательно придерживал.

Два шага наперерез. И голос — короткий, резкий, без крика. Тот самый. Командный. Которому подчиняются прежде, чем поймут.

— Стоять! К стене, в стороны! Ты — вожжи держи!

И его послушались. Разом. Без вопроса. Бойцы прыснули к стене. Возница очнулся, поймал вожжи. Воронин перехватил коня под уздцы у самой оглобли, навалился, осадил. Конь захрапел, мотнул башкой — и стал. Пар. Грязь. Тяжёлое дыхание. Всё.

Возница сполз с облучка. Бледный. Бойцы подходили бочком, глазели. Кто-то присвистнул.

Секунды три. Может, четыре.

Он выпрямился. И понял, что натворил.

Двор смотрел на него. Уже не с испугом — с тем особым, цепким вниманием, с каким встречают человека, оказавшегося не тем, кем казался. Молоденький лейтенант, нынче из госпиталя, в одно движение, одним голосом собрал, развернул и осадил то, в чём комендантская команда путалась бы целую минуту. Так не подают команду. Так берут на себя. Так делает тот, кто водил людей под огнём и привык, что его слово — последнее и обжалованию не подлежит.