Чужие петлицы. Дилогия (СИ) - Тард Роман - Страница 6

На восьмом он поймал себя на том, что считает не свои подтягивания. Его, воронинский, потолок был другой — ниже, тяжелее, честнее заработанный. А это тело брало восьмой раз как пятый, и в самой его лёгкости было что-то чужое, не им наработанное: курсантская закваска, ежеутренняя зарядка, турник между лекциями — всё то, чем накачивают молодого в военном училище и о чём сам Воронин помнил умом, а не мышцами. Тело знало эту работу. Оно делало её само, без него, как чужой человек привычно делает привычное дело чужими руками.

Он спрыгнул, не доведя до отказа. Пощупал жилку на шее — пульс чистый, быстро встающий на место. Дыхание глубокое. Ни ломоты в колене, ни обруча на груди, ни сорока лет за спиной. Молодое, крепкое, хорошо поставленное тело, на которое можно опереться. Только опираться предстояло с оглядкой, потому что чужая сила — обманчивая опора: не знаешь её предела, пока на нём не сорвёшься.

Он прошёлся по двору, пробуя тело на ходу, как пробуют незнакомую обувь перед дальней дорогой. Останавливался будто без дела — поправить сползшую обмотку, глянуть на воробьёв, обивших карниз, — а сам по очереди опрашивал то, что в прежней службе подводило его первым.

Колено. Правое, которое он за свою жизнь сажал трижды и которое к сорока годам встречало любую сырость тупой, привычной до зевоты болью. Он присел на корточки у поленницы, дал колену вес, согнул до отказа. Сустав молчал. Ни хруста, ни той ноющей заминки, с какой старый сустав словно каждый раз решает, слушаться ли. Здоровое колено, какого у него не было лет пятнадцать.

Плечо. Левое, в которое когда-то вошёл осколок и где потом всю жизнь тянуло перед каждой переменой погоды. Под кожей и здесь сидел шрам — старый, белёсый, чужой, Рябовский, заработанный неизвестно где, — но мышца под ним ходила гладкая, не рванная железом, и рука вскидывалась до отказа, полно и легко, как у человека, которого ещё ни разу всерьёз не латали. Спина держала прямо, без подлого прострела в пояснице, что в прежнем теле караулил всякое неловкое движение.

Всё было в исправности. Всё работало чище, ровнее, моложе, чем он привык, — и в этой исправности крылась главная неправда. Не его. Заёмное. Тело, которое два десятка лет берёг и латал другой человек, теперь подавалось ему даром, со всей своей нерастраченной силой, и брать эту силу было всё равно что тратить чужие деньги: легко, пока не спросят, откуда.

От курилки на него поглядывали — не в упор, искоса, как глядят на чудака.

— Слышь, лейтенант! — окликнул один, постарше, с рукой на перевязи. — Ты чего железо мучаешь спозаранку? Оно ж холодное. Война придёт — сама разогреет, ещё набегаешься, належаться попросишь.

— Кровь гоняю, — отозвался Воронин в тон, не поднимая головы. — Доктор велел двигаться.

— Доктор тебе велел лежать да кашу хлебать. — Раненый добродушно сплюнул в почернелый снег. — Это нам с тобой одна радость и осталась, казённая. Грейся, грейся, контуженый, покуда кормят.

Кругом необидно посмеялись. Воронин хмыкнул вместе со всеми — как раз настолько, чтобы сойти за своего.

— А всё ж неспокойно нынче, — негромко сказал другой, помоложе, баюкавший на груди забинтованную кисть. — У границы немец опять копошится. Земляк отписал — эшелоны с той стороны день и ночь идут, конца не видать.

— Брешут, — отмахнулся первый, привычно, как отгоняют дурную мысль. — Договор подписан. Чего ему на нас лезть, когда у него с Англией не докончено.

Воронин в спор не лез. Он-то знал цену и тому договору, и тем эшелонам, и тому, какой короткой осталась дорога от этого мартовского двора до большой беды; но спорить с общим спокойствием было всё равно что спорить с погодой — бесполезно и приметно. Он молча вернулся к турнику и про себя отметил с досадой: даже эта дотошная возня с собственным телом — лишняя. Так проверяют не отдохнувшее тело, а снаряжение перед выходом. И это уже говорило о нём больше, чем следовало.

И всё-таки он не ушёл со двора. Раз начал — надо было довести проверку до конца, а тело под нагрузкой узнаёшь не на турнике, где работает свой же вес, а на чужой, неудобной работе. Он подошёл к колоде, выдернул топор. Топорище легло в ладонь незнакомо — тоньше и легче, чем привыкла память, — и это была всё та же поправка на чужую руку, которую теперь приходилось делать на каждом шагу. Воронин поставил чурку, примерился, ударил.

Первый удар прошёл косо. Не рассчитал ни замаха, ни силы: молодое плечо вложило в топор больше, чем он велел, и лезвие, скользнув, увязло сбоку. Он выправил, ударил снова. На третьей, на четвёртой чурке рука начала находить меру — не сразу, поправляясь, подлаживаясь под незнакомый рычаг. Тело училось быстро, охотно, как учится молодое. И всё же между тем, что приказывала голова, и тем, что выходило, всякий раз оставался крохотный зазор — поправка, доводка, лишнее усилие. Голова знала работу до тонкости. Руки знали её приблизительно. Дрова, по счастью, прощали эту разницу. Не всякая работа была так добра.

— Лейтенант.

От крыльца к нему шёл коренастый старшина в накинутой на плечи шинели, с обветренным, неласковым лицом.

— Тебе кто на снаряд лазить разрешил? Контуженый, а туда же.

— Доктор велел двигаться. — Воронин подобрал ватник. — Вот двигаюсь.

— Двигаются вон как. — Старшина мотнул головой на курящих. — А не на турнике крутятся. — Он смерил Воронина взглядом, в котором было больше дела, чем недовольства. — Гаврилов я, по физподготовке. За команду выздоравливающих отвечаю. Раз ты такой прыткий — приходи завтра, дам нагрузку по уму. А то сам себе шею свернёшь и меня же под монастырь.

Воронин накинул ватник, выгадывая время на ответ. Старшина стоял спокойно, вразвалку, но глаза держал цепко, и за обыденными словами слышалась привычка проверять людей. Не злой. Хуже — приметливый. Из тех, кто на госпитальном дворе отвечает за полсотни чужих тел и оттого знает их подчас лучше, чем сами они себя.

— Приду, — сказал Воронин. Коротко, без охоты, как и положено уставшему от лежания человеку. — Спасибо, товарищ старшина.

— То-то. — Гаврилов будто что-то про себя отметил и пошёл назад к крыльцу, не оглядываясь.

Назавтра Гаврилов вывел его за дровяной сарай, где снег был утоптан в твёрдую серую площадку. Без чужих глаз. То ли пожалел контуженого, то ли, наоборот, захотел поглядеть на него без свидетелей — Воронин не сразу понял, а после понял: старшина был из тех, кто людей читает не на слух, а руками.

— Покажешь, чему в школе учили? — Гаврилов скинул шинель. — Без злобы, вполсилы. Гляну, годен ты ещё или совсем раскис на казённых харчах.

Воронин кивнул. И тут же понял, что влип.

Влип просто. Он умел драться. В этом и была беда.

Они сошлись на утоптанном пятачке. Гаврилов двигался ровно, по-хозяйски, без рисовки. Ноги ставил широко, в снег. Руки держал низко. Старый рукопашник, из тех, кого учили ещё в Гражданскую, — ничего лишнего, всё по делу. Воронин считал это с первого шага. И осадил себя: тише. Вполсилы. Как уговорились.

Старшина пошёл первым. Не быстро, проверочно — обозначил захват, обычный, училищный, из тех, что показывают на третьем занятии. Воронин узнал его. Тело Рябова узнало тоже — дёрнулось в правильную, заученную защиту.

А потом включился не Рябов.

Включился Воронин. Сорок лет. Аргун, спортзалы, маты, реальные коридоры, где приём один — и он же последний. Рука сама ушла под локоть. Корпус провернулся. Старшина потерял равновесие раньше, чем понял, что теряет его. Чисто. Коротко. Зло.

Захват рассыпался. Гаврилова повело вперёд, в пустоту. Локоть Воронина уже искал шею. Колено шло в опору. Полтакта — и старшина лёг бы лицом в снег. И встал бы не сразу.

И вот тут тело подвело.

Мысль уже вела движение к концу — к тому короткому добиванию, что Воронин ставил тысячу раз и поставил намертво. А тело не дотянуло. Рябовские мышцы знали училищный приём, но не знали этого, воронинского, и шли на полтакта позади мысли, по чужому следу. Колено не встало куда надо. Кисть не легла. Связка, отлаженная в другом теле за двадцать лет, здесь провалилась в пустоту — как ступенька, которой нет.