Чужие петлицы. Дилогия (СИ) - Тард Роман - Страница 19

Семёнов хотел его уличить — и потому Семёнова можно было пережить, перехитрить, переждать: уличающему нужно доказательство, а доказательства Воронин ему не даст. Этот же, московский, уличать не хотел вовсе. Этот хотел использовать. А тому, кто хочет тебя использовать, доказательств не надобно — ему довольно, что ты годишься. От такого не спрячешься за чистой анкетой и затверженной легендой. Такой возьмёт тебя не за ложь, а за самую твою суть — за то, что ты и впрямь не как все, как ни прикидывайся серым.

Одно Воронин знал твёрдо: его заметили. Сверху, всерьёз и надолго. Серая госпитальная единица, в которую он рассчитывал затаиться, не вышла из него, не сберегла его, — он сам, своими руками, своей зоркостью вытащил себя на свет, и теперь обратно в тень было уже не уйти. Оставалось одно: идти вперёд, по той единственной дороге, что он себе выбрал, — и быть тем, кем эти умные люди хотели его видеть, ровно настолько, насколько ему было нужно, и ни на полслова больше.

До возвращения на границу оставались считанные дни. А до рассвета двадцать второго июня — меньше шести недель.

Подошёл трамвай, лязгнул, открыл двери. Воронин поднялся в вагон и поехал.

Глава 9

«Назад на границу»

В приграничье Воронин вернулся в середине июня — уже не серой госпитальной единицей, не приблудным писарем при отделе, а командиром. Маленьким, всего над тремя бойцами, но командиром.

Так распорядилась та невидимая воля, что качнулась в его сторону после Москвы. Бумага пришла короткая: лейтенанта Рябова — на формирование отдельной разведывательной группы при разведотделе, с откомандированием в приграничный район для наблюдения и поиска. Воронин читал её и усмехался про себя той сухой, внутренней усмешкой, какой никто вокруг не видел. Вот и в гору пошёл. Толкового заметили, толкового приспособили к делу. Кольцов в Москве говорил о людях, что умеют думать и действовать в одиночку, без команды и подсказки, — и вот ему дают маленькую ячейку, где он будет именно таким человеком. Дают ровно за пять недель до того дня, когда «ни связи, ни приказа» станет не красивым оборотом, а голой явью на тысячу вёрст фронта.

Приграничье встретило его обманчивым покоем. Стоял тёплый, налитой июнь; колосились хлеба, цвела бузина по обочинам, бабы пололи огороды, по большаку поскрипывали подводы. Жизнь шла своим чередом — сонная, мирная, уверенная в завтрашнем дне. И от этого мирного хода Воронину было тяжелее всего. Он ходил по этой земле, как ходят по весеннему льду, под которым уже журчит тёмная вода: сверху ещё твердь, а под ногой — гибель, и только он один слышит её подспудный ход. Где-то здесь, в считанных верстах за рекой, изготовилась к прыжку самая страшная армия столетия. А тут полола грядку баба в выцветшем платке и не ведала, что ей и детям её осталось прежней, мирной жизни — десять дней.

Группу он принимал на тихом хуторе под Брестом, отведённом разведчикам, — три человека выстроились перед ним у плетня, и Воронин, оглядывая их, делал то, что делал всю свою прежнюю жизнь и что въелось в него глубже имени: читал людей.

Первый стоял чутьособняком — невысокий, сухой, жилистый, с обветренным дочерна лицом и светлыми, выгоревшими на солнце глазами, которые смотрели спокойно и оценивающе, без угодливости и без вызова. Двигался он мало и тихо, и даже стоя навытяжку, умудрялся стоять так, будто берёг каждое движение про запас. Воронин определил его прежде, чем глянул в бумаги: вот этот — настоящий. Этот воевал. Этот знает цену тишине.

— Старший сержант Кречетов, — негромко сказал тот, и в говоре его прозвучало мягкое, тульское, деревенское придыхание. — Михаил.

И всё. Ни «здравия желаю», ни уставной складности — только фамилия да имя, скупо, по делу. Воронин понял его с полуслова — точнее, с полуимени.

Второй был полная Кречету противоположность: высокий, нескладный, длиннорукий, рыжеватый, с карими быстрыми глазами и руками, в которые навечно въелась заводская смазка. Он не стоял спокойно ни секунды — то переминался, то одёргивал гимнастёрку, а в пальцах у него вертелась, поблёскивая, какая-то мелкая железка.

— Сержант Гридин, товарищ командир! Виталий. Подрывник. — Выпалил он это бодро, с лёгким уральским выговором, и тут же, не утерпев, прибавил: — Вы насчёт мостов или чего покрупнее — это вы ко мне. Дело хитрое, да руки помнят. Что хошь подниму на воздух красиво, любо-дорого глядеть.

— Помолчи покуда, — беззлобно обронил Кречетов, не поворачивая головы.

— Молчу, молчу, — без всякой обиды отозвался Гридин и подмигнул третьему.

Третий был совсем молоденький — лет девятнадцати, хрупкий, узкоплечий, в круглых очёчках, какие носят студенты да счетоводы. Он явно робел, держался прямее всех и оттого выглядел ещё мальчишестее. На груди у него, бережно прихваченная ремнём, висела рация, и руку он держал на ней, как держат за плечо младшего братишку.

— Красноармеец Лыков, товарищ лейтенант, — выговорил он чисто, по-московски, без единого диалектного огрубления, чуть запнувшись перед словом «радист». — Радист. Связь.

— Студент, — пояснил Гридин с ласковой насмешкой. — Москвич. Грамотный — страсть. Только вот гранату от него подальше держи, командир, он её, сердешный, боится пуще немца.

— Я не боюсь, — тихо, но твёрдо возразил Лыков, поправляя очки. — Я её уважаю. Это разные вещи.

Воронин чуть не улыбнулся, но вердикта выносить не стал. Этого он покуда отложил.

Он оглядел их ещё раз — троих, таких разных, сведённых вместе случаем и войной, которой они ещё не знали в лицо, а он знал. И ощутил вдруг, под привычной командирской собранностью, что-то давно забытое, тёплое и тревожное разом. У него снова были люди. После долгих недель одиночества, слежки, чужих внимательных глаз — у него снова были свои, за которых он отвечал и которым мог, наконец, не лгать всем собою, а просто командовать, делать общее дело. Скудная радость. Но в его теперешней жизни и такая была роскошью.

— Ну, здравствуйте, орлы, — сказал он негромко. — Будем служить.

Притирались несколько дней — и эти несколько дней Воронин потратил на то, чтобы узнать своих людей так, как он привык узнавать всё в этой жизни: насквозь.

Первый вечер на хуторе и свёл их по-настоящему. Сидели в избе при коптилке, хлебали кулеш, и Воронин больше слушал, чем говорил, — слушать он умел и любил.

— … вот я и толкую: техника, она ласку любит, — разглагольствовал Гридин, по обыкновению вертя в пальцах гайку. — Что станок, что взрывчатка: без подхода нельзя, обидится да и рванёт не вовремя. Это мы на заводе крепко усвоили. Верно говорю, студент?

— Я… не вполне улавливаю вашу мысль, — честно отозвался Лыков, поправив очки. — Но если про аккуратность — то да. В радиодели тоже без аккуратности никак нельзя.

— «Улавливаю мысль»! — Гридин хлопнул себя по колену и зашёлся смехом. — Слыхал, Кречет? У-лав-ли-ваю. Это он так, по-учёному, «к чему клонишь» сказал. Эх, студент, голова твоя золотая, пропадёшь ты с ней ни за грош.

Кречетов в ответ не сказал ничего — только усмехнулся уголком рта, выловил из котелка кусок получше и молча подвинул мальчишке. Лыков смутился, забормотал благодарность.

— А вы, товарищ командир, сами-то из каких будете? — повернулся к Воронину Гридин, не выпуская гайки. — Говор у вас не наш, не уральский, и не московский, как у студента. Брянский, поди?

— Брянский. Из-под Бежицы, — отозвался Воронин, отставляя пустую миску.

— О, да мы почитай соседи, рукой подать! — обрадовался Гридин и заговорил быстрее, загибая длинные пальцы. — Я-то сам пермский, заводской; Кречет вон тульский, деревенский — оружейный, значит, корень; а студент у нас столичная штучка. Хороша компания, командир: по всей карте народ собрали. С такой нигде не пропадём.

— Болтаешь много, — негромко уронил Кречетов.

— Так а чего ж не поболтать, покуда тихо? — без обиды откликнулся Гридин и, неожиданно понизив голос, прибавил уже без всякой шутки: — Тихо ж покуда. Вон оно как тихо-то стоит. Аж нехорошо.