Отступление (СИ) - Градов Константин - Страница 8

Занятие вёл подполковник генерального штаба — свежевыбритый посреди общей весенней щетины, с воспалёнными от бумаг глазами и с делом своим в ладу: по книжке не читал, схему чертил на доске сам, мелом владел, как хороший учитель, и половину вопросов угадывал прежде, чем их успевали задать.

Наставление, ради которого нас собрали, вышло только что и составлено было, по чести сказать, умно: оборона строилась на непрерывности ружейного и пулемётного огня перед всею линией; роты держали связь локтями, не оставляя промежутков; резервы располагались за серединой боевого участка, в кулаке, в готовности к немедленной контратаке, каковая производится по приказу начальника участка; связь полагалась телефонная, дублируемая посыльными; донесения — по приложенной форме, с обозначением часа, места и обстановки.

К книжке прилагались чертежи, и чертежи эти хоть вешай в рамку: окопы полного профиля, одетые жердями, с траверсами, козырьками и бойницами; ходы сообщения в тыл через каждые полтораста шагов; и в двух верстах позади — вторая укреплённая полоса, вычерченная так же прочно и спокойно, как первая.

Я слушал и вёл в полевой книжке собственный счёт. По наставлению на роту приходилось четыреста шагов фронта — у меня выходила верста с четвертью. Резерву полагалось стоять в трёхстах шагах за серединой — мой резерв составляли семеро михеевских, и стояли они там, где в этот час шла работа. Телефон полагался до каждой полуроты и дублировался цепочкой посыльных — мой провод шёл в одну нитку до батальона и рвался о каждую обозную подводу, а дублировал его Журавлёв с дощечкой. Ходов сообщения через полтораста шагов у меня не имелось ни одного; ближайший окоп полного профиля, с траверсами и одетыми стенками, отстоял от моего участка на пол-аршина — здесь же, в этой самой книжке, на чертеже номер третий.

Наставление не врало ни в одной строке — вот что выходило из счёта. Оно было написано про другую войну: про ту, где фронт плотен, связь живёт и резерв под рукой; такая война, где-то ещё стояла — вчера, на бумаге, по среднему счислению, — и под неё в этой книжке сходилось всё до последней сноски.

Кончил подполковник без казённой бодрости, чем удивил меня едва ли не сильнее самого наставления.

— Писано по опыту минувшей осени и на средний фронт. — Он положил мел и отряхнул пальцы. — Где участок жиже расчётного, там прикладывать с рассуждением. Но форма донесений и порядок контратаки — неукоснительно. На них держится управление.

Он оглядел класс и спросил, есть ли у господ ротных командиров вопросы. Вопросов не нашлось: у кого их не было, те молчали по одной причине, у кого были — по другой.

Назавтра назначили показное учение на выгоне за местечком; рота моя оставалась на Михееве — не в первый раз и, бог даст, не в последний. Из класса я унёс две цифры: четыреста — и версту с четвертью.

Выгон за местечком просох до твёрдого, и учение поставили с утра. «Противника» обозначала команда с красными флажками; телефон тянули настоящий; посредниками ходили два обер-офицера с белыми повязками, а распоряжался всем вчерашний подполковник.

Оборону показывала рота Ремизова — она стояла во второй линии и пришла в полном составе. Развернулась она чисто, любо поглядеть: цепь легла ровно, поддержки за флангами, резерв — полурота при молоденьком прапорщике — встал за серединой, шагах в трёхстах, как по книжке. Наблюдатели сели к биноклю с бланками донесений; Ремизов занял место начальника участка. Наставление стояло на выгоне как влитое.

Потом за дело взялись посредники.

Провод перерезали у самой рощи — походя, как обрывают нитку. Правофланговому взводу объявили, что он сбит и отходит. Посыльного, побежавшего от фланга к резерву, посадили на траву на полдороге: убит. Второго посыльного Ремизов выслал сам — этого «ранили» у оврага, и он, по правилам учения, остался лежать, покуривая в кулак с видимым удовольствием.

Резерв стоял. Прапорщик сделал единственное, что разрешало ему наставление: выслал собственного посыльного к начальнику участка и остался ждать приказа. Наблюдатель тем временем писал донесение по всей форме; форма выходила длинная, а положение на выгоне менялось скорее, чем писалась строка. Когда донесение дошло и приказ вернулся, посредник поднял флажок и объявил: стык пройден, «противник» в тылу опушки, огонь резерва пришёлся бы по своим. Сороковая минута.

— По наставлению — исполнено всё в точности, — прибавил он, и это прозвучало не насмешкой, а самым горьким из всего утра. — Претензий нет.

Ремизов стоял бурый и молчал. Роте его сказать было нечего: рота сделала, что велено, и сделала чисто.

На разборе подполковник спросил, что скажут господа ротные. Господа ротные глядели в землю: наставление лежало у каждого в сумке, и ругать его вслух выходило всё равно что ругать погоду при барометре. Я попросил слова и попросил одного: дозвольте повторить. Та же рота, те же вводные, и пусть посредники прибавят от себя, чего не жалко; я лишь иначе поставлю задачу взводным и резерву — на это уйдёт четверть часа.

Подполковник поглядел на меня так, будто ему наконец пообещали зрелище.

— Повторите, — разрешил он. И Ремизову: — Не возражаете, капитан?

— Учите. — Ремизов пожал плечами.

Взводных и прапорщика собрали в кружок у канавы. Ни цепи, ни поддержек я не трогал — всё осталось, как поставил Ремизов. Менялись одни слова.

— Твоя опушка, — втолковывал я правофланговому взводному, пожилому унтеру с медалью за японскую, — держится не сама для себя. За ней дорога; по ней пойдут патроны и раненые. Работа твоя сделана, покуда дорога живая. Теперь слушай, когда она кончается: огонь лёг за овраг, соседи от рощи снялись — всё, кончилась твоя опушка. Никого не жди, отводи людей ко второй, на три дуба, и держи дорогу оттуда. И последнее: выбудешь сам — людей принимает вот он. — Я поставил рядом с ним его же отделённого. — Повтори.

Унтер повторил. Про дорогу — слово в слово, про дубы — слово в слово; на «выбудешь» запнулся, покосился на соседа, точно примерял на него свою смерть, — и повторил и это.

Прапорщику при резерве я сказал того проще:

— Посыльного не ждите. Уговор: телефон молчит четверть часа, и огонь лёг за овраг, — идёте на стык. Сами, без команды. Прибежит посыльный — хорошо; не прибежит — уговор вам вместо посыльного.

— А если… — начал прапорщик и покраснел.

— А если уговор сошёлся, а приказа нет, — то приказ вы уже получили. Сейчас. Заранее.

Посредники в этот раз старались от души: провод перерезали в двух местах, правофлангового унтера «убили» на десятой минуте, посыльных выбили всех до единого. И — заскрипело, но пошло. Людей у фланга принял названный отделённый, не дожидаясь, пока про «убитого» догадаются по цепи; резерв поднялся сам, едва сошлись его четверть часа и огонь за оврагом, и встал на стыке к пятнадцатой минуте. Без красоты не обошлось: полурота левого крыла, отходя, спутала дубы — дубов на выгоне росло два гнезда — и вышла левее, чем надо; заворачивали её бегом, и посредник честно записал ей потерянное время. «Противник» упёрся в людей там, где утром прошёл гуляючи.

На втором разборе подполковник не хвалил и не ругал. Он положил рядом две цифры — сороковую минуту и пятнадцатую — и дал им повисеть в воздухе.

Ремизов подошёл ко мне после, на краю выгона, когда его роту уже уводили. Достал папиросы, протянул; закурили.

— Разница есть, — начал он без предисловий. — Я не слепой и не завистлив: утром стык прошли, сейчас упёрлись. Люди те же — стало быть, слова ваши. Всё так. — Он затянулся и смотрел при этом не на меня — на поле. — А теперь послушайте старика. Вы младшему чину заранее, до боя, разрешаете решить, что приказ устарел. Сегодня условие сошлось честно, и вышло умно. А завтра ему покажется, что сошлось. Со страху, с устали, с грохоту — покажется. И он отойдёт, и по-вашему выйдет прав. Армия, подпоручик, держится не на том, что приказ умён. Она держится на том, что приказ исполняют. Подпилите это — на чём стоять будем?