Отступление (СИ) - Градов Константин - Страница 32

Каждая бумага была исправна по-своему. В строевой считали людей. В артиллерийской — снаряды. В ротной — ленты. В обозной — имущество. Причина переходила из одной в другую, а графы за ней не переходили.

Я решил положить их рядом.

Начал с самого раннего, какое помнил, — со станции, с горловины, с пяти снарядов на ствол. Огарок дважды пришлось подрезать. Когда он догорел до блюдца, первая цепь уже лежала на листе целиком.

Глава 17

«Тот, кто прочел»

Пополнение пригнали к нам в резерв наутро — маршевой командой, сто двенадцать человек, обутых кое-как, но целых. По передаточной ведомости винтовок хватало примерно на две трети; остальные были с деревянными учебными ружьями. По бумаге всё сходилось. Михеев всё равно принял людей по одному.

Из тех, кого мы вывели за реку, у меня осталось шестьдесят. Сборных разобрали по восстанавливаемым ротам, ремизовских увели к своим остаткам, тяжёлые лежали дальше по перевязочным пунктам.

Маршевая команда предназначалась не мне одному. К полудню соседние роты разобрали свою долю, мне оставили тридцать шесть. Людей передавали по фамилиям, и только после ответа принимающего старшего Михеев вычёркивал строку из временной ведомости. Последних он перенёс в ротный список и подвёл черту:

— Девяносто шесть. Винтовок шестьдесят четыре. Деревянных тридцать два.

Зотов прошёл вдоль строя и проверил его счёт руками. Исправную трёхлинейку велел открыть и показать затвор; деревянную брал за шейку ложи, будто и в ней мог найтись изъян. Один молодой держал свой макет по-солдатски, к ноге, и на команду вскинул его к плечу так старательно, словно от правильного движения дерево могло стать железом.

— На две трети вооружены, — сказал Зотов. — А треть покуда руками да ногами воевать будет.

Михеев не завёл для безоружных отдельного списка. Против каждой фамилии он поставил номер винтовки либо короткую помету: «дерево».

У одной четвёрки старый солдат поправил молодому локоть, тот огрызнулся: из палки, мол, всё равно не выстрелишь. Старый не стал спорить, только выбил макет из рук коротким движением и велел поднять. На второй раз молодой удержал.

Роту не пришлось создавать заново. Пришлось удержать старое ядро, пока к нему пришивали новых.

Когда людей разобрали, Михеев разнёс тридцать шесть человек по связкам. Лагунову достался рядовой Курбатов — невысокий, быстрый, с руками, которые принимались за дело прежде, чем голова успевала дослушать приказ. Прошка увидел, как тот перебирает учебную ленту у пулемётчиков, договорился с Лагуновым и забрал Курбатова себе вторым номером. Михееву оба не сказали.

Ошибка открылась к вечерней перекличке. По головам рота сходилась — девяносто шесть. По связкам выходило девяносто семь: Курбатов стоял рядом с Прошкой, а в книжке оставался четвёртым у Лагунова.

— Двое решили верно, — сказал Михеев, выслушав обоих. — А в книжке от двух верных решений один лишний человек вышел.

Курбатова перенесли при всех: Михеев исправил общий список и оставил его при Прошке. Прошка выслушал, не споря.

Вскоре из имущества ремизовской роты привезли второй «максим». Вернее, то, что от него осталось: тело, кожух, станок со щитом и один исправный ствол. Замка не было, возвратная пружина лопнула, прицел был отбит.

Зотов осмотрел тело и механизм подачи. Прошка принёс из своей описи замок, пружину и прицел, вынесенные ночью с потерянной позиции. Замок встал сразу. Пружину Зотов проверил дважды. Прицел правил у тисков до темноты, пока риска снова не стала держать середину.

Утром машину собрали. В кожух залили воду, механизм несколько раз прогнали рукой. Курбатов подал ленту с учебными патронами слишком глубоко, прижал её к коробу, а когда первый патрон сел косо, дёрнул назад и только сильнее перекосил.

— Не рви! — бросил Прошка. — Акимов так не…

Он оборвал себя. Курбатов замер, всё ещё держа ленту.

— Руку сюда, — сказал Прошка уже ровнее. — Не тяни. Поддерживай, машина сама возьмёт. Сначала медленно.

Курбатов повторил. На этот раз лента прошла ровно. Потом вставили боевую ленту и дали короткую очередь в откос. Машина отработала без задержки. Зотов осмотрел замок, провёл пальцем по подаче и только тогда подвинул Прошке приёмную ведомость.

Прошка расписался. Машина была не та, которую он потерял, и Курбатов был не Акимов. Но расчёт снова существовал.

• • •

Рапорт я дописывал по вечерам. К тому времени на столе остались три перечёркнутых места: «недопустимо», «преступно» и строка про тёплые избы, из которых пишут нормы расхода. Вместо каждого я поставил число.

Там, где связи мне не хватало, так и помечал: задержку своей колонны знал по часам, задержку всего узла — нет; расход батареи знал по стволам, пропускную способность колеи — нет. Числа показывали разницу, но ещё не всякий раз объясняли, отчего она возникла.

Про нашу роту написал точно: сколько было людей до отхода, сколько вышло, сколько пропало между рубежами, какие решения принимались без меня. Вывод оставил осторожный: связки и запасные места уменьшили потерю управления; доказать, что тот же порядок удержит другую роту без подготовленного костяка, я не мог.

Закончив, я отправил рапорт по команде. К нему приложил копию михеевского списка, отметку о пустой закладке, опись вынесенного со станции и свой перечень того, что там сгорело. Оригинальные записи оставил у себя.

Через несколько дней пришёл официальный ответ. Бумага благодарила за представленные сведения, отмечала, что затруднения вызваны чрезвычайными условиями военного времени, известны командованию и устраняются в пределах наличных средств. Против каждого слова нельзя было возразить. Вместе они означали: рапорт принят, оснований для отдельного решения не найдено.

Я подшил ответ к копии и больше о нём не думал.

На следующий день меня вызвали к Окуневу. У него сидел Загорский.

Я помнил его ещё по Пруссии — тот самый полковник, службист-работяга, замотанный своей лямкой сверх меры. С тех пор он не помолодел. Сидел, обложенный папками, и вид имел человека, который вторые сутки не спал и на третьи тоже не собирался.

— Твой рапорт о снабжении читал, — сказал он. — По начальству ты ответ уже получил. Я копию отправил вбок, полковнику Артемьеву, в управление начальника снабжений армии. Он проверяет, где расходятся перевозки, склады и части. Затребовал тебя на завтра.

— Зачем?

— Спросишь у него. — Загорский затянул тесёмки на папке. — Привези свою копию и все числа, которых в ней нет. Особенно по людям, оружию и времени на узле.

Он назвал место и час. Этим его участие кончилось.

У дверей Окунев сказал:

— Числа держи в голове. Он ими проверит.

— Все до одного?

— Те, которых не знаешь, тоже. Только называй их неизвестными, а не удобными.

• • •

Копия моего рапорта лежала на столе полковника Артемьева, вся в мелких пометах. Вместо карт по стенам висели таблицы — разграфлённые листы, исписанные столбик к столбику. Сам Артемьев был немолод, сух, в очках со стальной оправой.

Он не поздравил меня с крестом, который я наконец надел: являться к незнакомому старшему следовало по форме. На крест он не поглядел вовсе.

— Северцев? Садитесь. На сегодня сколько у вас людей и исправных винтовок?

— Девяносто шесть человек. Шестьдесят четыре исправные винтовки.

— Связок?

— Двадцать четыре.

Он раскрыл рапорт.

— Вот тут вы пишете: у станции задержка составила столько-то часов. Откуда час?

— Считал по своим. От той минуты, как перекрыло горловину, до той, как первую колонну вывели на дорогу за узлом.

— А по узлу в целом?

— По узлу не считал. Не моё было хозяйство. Я вывел свою колонну и части чужих, что прибились. За весь узел не отвечу.

— Хорошо, что не отвечаете. За весь узел мне дают число втрое больше вашего. Оба верны. Вы считали, пока прошли ваши. Узел стоял и после вас.

Он поднялся и показал одну из таблиц на стене.