Отступление (СИ) - Градов Константин - Страница 3

Война на эти сутки досталась нам такая, в какой не стреляют. Противник не показывался и не уставал; он стоял во всём лесу разом и ждал, когда человек ошибётся. Австриец в эту ночь мог спать: за него работал мороз, а морозу не надобны ни смена, ни паёк, ни приказ.

У стрелков задержались с четверть часа. Ротный их, поручик с лицом, которое за эту неделю состарилось лет на десять, вынес мне навстречу тонкую тетрадь в клеёнке — книжку приказов своей развед команды, всё, что от команды оставалось, — и держал её так, будто сдавал не бумагу, а самих людей: тут, дескать, кто когда ушёл и с чем. Последняя запись в ней стояла про этот самый дозор — кто пошёл, когда и куда — и оставалась незакрытой. Я книжку взял: в ней были приметы, а приметы нам годились.

Из тех двоих, что ходили искать дозор и поморозились сами, говорить мог один; он сидел у печки, держал обмотанные руки на коленях, и рассказывал с той виноватой поспешностью, с какой рассказывают люди, не сумевшие сделать дело: лыжню видел на второй день у горелой просеки — ровную, парную, накатанную, и не нашу, потому что лыж в полку не водилось; след дозора терялся раньше, не доходя оврага, где по утрам стоит туман.

— Туман, говоришь, стоячий? — спросил Сибиряк. — Всякое утро?

— Всякое. Как молоко наливают.

— Ключи дышат. — Сибиряк поднялся и больше не спрашивал.

В лес вошли по первому свету. Снег лежал целиной, по пояс; переднего меняли через каждые полсотни шагов, и всё равно от людей шёл пар, а пар на морозе — расход, который после отдают телом. Я тянул свой черёд в голове тропы наравне со всеми и на втором часу перестал отличать усталость от холода: они работали в паре — одна размягчала человека, другой его добирал. Туман в ельнике стоял слоем, по грудь; над ним торчали одни макушки, и когда Сибиряк уходил вперёд, от него оставалась поверх тумана одна шапка, и по этой шапке мы держали направление.

Один раз лес обманул и нас. Просека по гари двоилась: настоящая уходила вправо, а влево открывалась прогалина от старого бурелома, ровная и приветливая. Передние охотники взяли влево, и мы прошли по прогалине с полсотни шагов, прежде чем Сибиряк, шедший в тот час у волокуш, догнал голову и молча завернул её обратно. Он не объяснял, а показал рукавицей: на настоящей просеке пни стояли рядами, пилёные, — прогалину же ломало как попало. В ясный день это увидел бы и ребёнок. В тумане не увидел никто, кроме одного. Я шёл и прикидывал, как та же прогалина принимала четыре дня назад девятерых — без Сибиряка, в первый их туман.

На малом привале ели стоя и не расстёгиваясь. Сало на морозе резалось, как воск, и его сосали, а не жевали. Стоять дольше десяти минут Сибиряк не давал: остывший человек первую версту после привала идёт хуже, чем шёл десятую до него.

След дозора он поднял там, где сказал стрелок, — четырёхдневный, перемётанный, для меня уже не след, а так, неровность под снегом. Сибиряк разбирал его с колена, разгребая рукавицей, как разбирают подмоченную бумагу, где от строк остались одни нажимы: тут шли девятеро и шли ходко; тут стояли и топтались; тут повернули и пошли поперёк собственного следа. По этой петле всё делалось понятно без слов: люди кружили.

На исходе утра Сибиряк остановился, стянул рукавицу, подержал голую ладонь на слабом ветру и повёл лицом из стороны в сторону.

— Дымом тянет, — проговорил он. — Жилой дым, вашбродие. Ель сырую жгут, со смолой. С отчаяния так топят.

Сторожка сидела в глубокой балке, вросшая в снег по самое оконце, и увидеть её сверху можно было, только зная, куда глядеть. Дым из неё шёл жидкий, простиранный туманом; оттого, надо думать, его и не взяли свои, когда искали, — туман здесь работал на обе стороны.

Часового они всё-таки держали. Из-под навеса поднялся навстречу человек с винтовкой, качнулся — ноги подняли его не сразу — и окликнул нас сорванным шёпотом: голоса при нём уже не было, а служба была.

Внутри их лежало семеро, голова к голове, и жили они тут четвёртые сутки. Пахло дымом, прелым сукном и тем особым, тонким и дурным, чем пахнет обмороженное тело. Сухари у них вышли третьего дня; снег топили в единственной манерке и пили по очереди, по счёту глотков; винтовки при этом стояли в углу вытертые и смазанные — последнее, что оставалось у них от службы. За дровами унтер пускал только по двое и только по своему, уже пробитому следу — до этой науки он дошёл здесь сам, на второй день, когда чуть не потерял человека в двадцати шагах от двери, — и по двое же ходили у него до ветру. Наука была верная. Только те двое ушли не за дровами.

Унтер — чёрный от копоти, в прожжённых на костре рукавицах — поднялся мне навстречу и стал докладывать по всей форме, с числами и часами, будто в этой форме было теперь всё его спасение: заплутали в туман первого же дня; к ночи вышли на сторожку; Ефимову ноги прихватило ещё на марше, а размотали поздно. Про двоих он сказал дважды, в начале доклада и в конце: Агеев с Лукиным ушли вчера по свету искать дорогу, обещались до темноты, не вернулись. Агеев у него ходил старшим после него самого — бородатый, из запасных; Лукин — молодой, лёгкий на ногу, с Агеевым одной деревни.

— Сами просились, ваше благородие. Самые крепкие из нас оставались. — Он глядел не на меня, а мимо, на дверной войлок. — Отпустил.

Утешать его было нечем, и он не за тем говорил.

Ефимов лежал ближе всех к огню. Молодой стрелок кормил его с ложки топлёной водой пополам с сухарным крошевом — последним, как выяснилось, на всю команду. Ноги Ефимова, замотанные в запасные рубахи со всей команды, лежали перед ним отдельно, — он их не чуял и всё приподнимался поглядеть, тут ли они.

— Австрияк тут ходит, — договорил унтер уже без формы, шёпотом. — По просеке. На лыжах, четверо. Всякий день о полдень. Мы и дым-то в туман только пускали.

До полудня оставалось всего ничего.

Дальше распоряжался Сибиряк, и распоряжался так, что мне оставалось не мешать: в этом лесу из нас двоих старшим по ремеслу был он. Ефимова — на волокушу, увязать с головой, оставить одно лицо. Огонь — залить снегом, головни забрать с собой. Стрелковые винтовки — разобрать нашим: сами они своих уже не снесли бы. Идти балкой до старой гари, просеку переходить разом, не растягиваясь, волокуши — на руках; двое охотников — по сторонам, глядеть вдоль лыжни.

Собрались скоро. Последним из сторожки вышел унтер, приткнул дверь жердью, как приткнул бы у себя в деревне, и на короткое мгновение остался к ней лицом — к чёрной низкой хибаре, которая четверо суток держала в себе семь жизней и никому их не отдала. Шапки он не снял: на таком морозе не снимают. Но постоял.

Разъезд пришёл раньше своего полудня.

Первым его взял ухом Сибиряк — стал и поднял рукавицу, и колонна легла в снег там, где стояла. Потом и я услышал: по накатанной лыжне шло, поскрипывая, четверо. Небо с утра набрякло и тяжелело на глазах — они, видно, спешили обойти своё до снега, оттого и вышли раньше срока.

Шли они скоро, лыжни не покидая. Против нашего лежбища один остановился: разошлось крепление. Он ступил с лыжни, присел — саженях в пятнадцати от можжевельника, где под палаткой лежал увязанный Ефимов. Мороз, воевавший весь день против нас, единственный раз за сутки встал на нашу сторону: голыми пальцами ремень не шёл, австриец стянул зубами рукавицу, завозился, выговорил себе под нос что-то короткое и злое, одинаковое на всех языках. Товарищи окликнули его с лыжни. Он махнул рукой, затянул ремень вполсилы и побежал догонять, припадая на ослабевшую лыжу.

Сибиряк лежал ближе всех к просеке, и винтовка его так и оставалась за спиной. Стрелять нам было нельзя — не по храбрости счёт: на руках у нас было семеро, из них один вовсе без ног, и выстрел здесь стоил бы дороже любого австрийца.

Снег пошёл, когда их спины ещё не стаяли в конце просеки, — крупный, частый, самый добрый для нас снег: он хоронил наш след, не дожидаясь, пока мы уйдём.