Как мама меня богатому дракону продала (СИ) - Шугарт Александр - Страница 15

Рейнар пришел за мной ближе к вечеру, когда мама наконец допекла грушевый пирог.

– Госпожа Астерен, мне нужно проверить старые бумаги вашего отца, – сказал он, останавливаясь у стола.

– Ох, часть он хранит в погребе, – прижала к груди полотенце мама.

– Там мстительный дух моего детского унижения, – буркнула я, не желая туда идти.

Старый погреб отца я не любила лет с двенадцати, когда впервые решила, что уже взрослая, полезла туда без спроса за банкой сливового варенья и вернулась с пауком в волосах. Но после козы и Совета подвал стал казаться весьма полезным местом.

– Я готов рискнуть, – усмехнулся Рейнар сухо, и мама тут же протянула ему завернутый в салфетку кусок пирога. – Госпожа Розалин, благодарю, но в погребе он мне не понадобится.

Нам пришлось идти с драконом к северной пристройке, где когда-то хранили редкие сорта, старые бочки и запасные инструменты. Лестница вниз была каменная, крутая и, мне пришлось опираться о руку лорда.

– Уютно, – сказала я, когда дверь скрипнула и из темноты пахнуло сыростью, старым вином и сеном. – Именно такое место выбирают люди, которые хотят спрятать важные документы и травмировать дочь.

– Ваш отец, вероятно, исходил не из этих соображений, – сказал Рейнар, зажигая магический огонек на ладони.

Мягкий золотистый свет сразу побежал по каменным стенам, бочкам и стеллажам. Внизу было прохладнее, чем я помнила. Рейнар проводил огоньком вдоль стены, и мне вдруг стало странно больно от мысли, что отец ходил здесь один, прятал бумаги и, возможно, уже тогда понимал, что кто-то смотрит на нашу землю не только как на виноградник.

Мы начали с дальнего стеллажа, где стояли отцовские книги по годам: урожай, закупки, долги, ремонт, имена работников и прочее. Рейнар перелистывал осторожно, не торопясь, а я держала огонек над страницами и ловила себя на том, что злюсь на него за эту бережность. Уж лучше бы… не знаю, вел себя как чужой человек, а он пытался быть уважительным к умершему.

– Здесь нет договора, – сказал Рейнар после третьей книги, но не закрыл ее сразу, а задержался на одной записи. – Зато ваш отец отмечал странные запросы на покупку южного склона еще за год до смерти.

– Он говорил, что южный склон нельзя продавать, даже если остальное придется заложить, – ответила я почему-то шепотом.

Рейнар поднял взгляд, но ничего не сказал, и мы пошли дальше, к старому синему сундуку, который стоял под брезентом в углу. Внутри нашлись высохшие свечи, обломок старой печати и стопка бумаг, связанная бечевкой.

Дракон развязал узел, и мы углубились в чтение. Внутри действительно оказался договор, но не тот, который Миль показывал нам в кабинете. Я пробежала глазами по тексту, сначала не веря, но чем дальше читала, тем сильнее в груди поднималось что-то злое и радостное одновременно.

– Здесь нет меня, – сказала я, поднимая глаза на Рейнара. – Здесь вообще нет “самого дорогого”. Тут написано: винодельня, земли, бочки, оборудование, часть урожая, долговые обязательства… Боги, тут даже сломанный пресс указан, а меня нет.

Рейнар взял лист у меня из рук и долго молча читал. Огонек над его ладонью дрогнул, свет скользнул по лицу, сделал его резче, мрачнее. И почему-то не радовался, хотя должен был. Вот же доказательство… Нормальная формулировка, шанс сказать Совету: смотрите, договор изменили, Эвелину не продавали.

– Что не так?

– Лицевая сторона правильная, – сказал он наконец и перевернул лист. – А вот эта нет.

На обороте у нижнего края в бумагу был вдавлен след второй печати: бледный, будто прожженный внутри самого волокна. Я не сразу различила рисунок, но потом увидела круг, тонкую ломаную линию и маленькую отметку сбоку, похожую то ли на крючок, то ли на зацепку.

– Это не мамина печать, – сказала я, хотя и так было понятно. – И не папы.

– Это след магического копирования. Кто-то снял отпечаток с первоначального договора вашего отца, а потом по нему подготовил измененную версию. Вероятно, думал, что даже если вы сюда однажды заглянете, то не придадите значения.

Мне стало холодно не из-за погреба, а из-за того, что вся моя злость на маму, все эти “как можно было подписать”, “как ты не прочитала” были совершенно нелепыми. Мама меня не продавала.

– Ее подставили, – сказала я, и голос у меня сорвался.

– Да. И не только ее.

Наверху что-то тихо стукнуло, и сначала я решила, что это мама уронила противень. Но Рейнар резко поднял голову, огонек в его ладони вспыхнул ярче, а из щелей между камнями по стенам побежали тонкие темные линии, складываясь в узор.

– Только не говорите, что мы влезли в какое-нибудь проклятье, – сказала я, пятясь от стены и прижимая договор к груди.

Дверь наверху захлопнулась, и звук прокатился по лестнице тяжелым железным ударом. Пламя Рейнара дернулось, где-то под потолком прошел шепот чужой магии, а печать на моем запястье вдруг нагрелась так резко, что я вскрикнула и едва не выронила бумаги.

– Не трогайте стены, – сказал Рейнар, вставая между мной и лестницей. – Это защита от вскрытия тайника, она сработала, когда мы нашли документ.

– Прекрасно, – выдохнула я, глядя на темные линии, которые теперь ползли по камням, как чернила по мокрой бумаге. – То есть кто-то заранее подумал: если бедная девица найдет доказательство, что ее все-таки не продавали дракону, надо запереть ее в погребе с этим драконом. Очень последовательный негодяй.

Печать на запястье стала горячей, как маленькая злая монета, а где-то под кожей потянуло знакомое, уже почти ненавистно узнаваемое напряжение, хотя часы наверху не звонили. Очаровательно. Ну что, госпожа Астерен, вы же не думали, что семейный архив будет хуже прочих сводниц?

– Нет, – сказала я очень строго, глядя на запястье. – Нет, нет и еще раз нет. Мы в погребе, среди пыли и бочек!

– Подтверждение лучше не откладывать, защита питается чужим вмешательством, а нестабильная связь может усилить ее.

– Конечно, – сказала я, глядя на него с нарастающим ужасом и злостью. – Разумеется. У нас все теперь связано: земля, договор, коза и необходимость целоваться в подвале, потому что иначе магическая защита обидится.

Черт… Было ощущение, как будто эти трещины высасывают воздух. Во всяком случае, я подавилась вдохом и поняла, что следующий делаю с трудом.

– Эвелина, – сказал он тише, чем обычно, и я вздрогнула. – Если вы скажете нет, я буду искать другой способ.

– И мы задохнемся среди старых бочек? Или дверь разнесет нас по разным углам, чтобы договор потом собирал обратно по частям?

– Я не дам вам задохнуться, – ответил Рейнар. – Но подтверждение действительно может стабилизировать связь и не дать защите усилиться.

Мы стояли друг напротив друга в старом погребе моего отца, под темными линиями чужой защиты, и я вдруг подумала, что если бы кто-то рассказал мне это месяц назад, я бы посоветовала ему меньше нюхать бочки с молодым вином.

– Только быстро, – сказала я, делая шаг ближе, и сама услышала, как глупо это прозвучало после всего, что между нами уже было.

– Быстро, – согласился Рейнар, но на этот раз я ему не поверила.

Он коснулся меня осторожно, как всегда теперь касался после того разговора о разрешении. Это было разумно и очень некстати, потому что стоило его пальцам лечь на мою талию, как вся моя злость на погреб, печать и неизвестного негодяя вдруг отступила.

Поцелуй начался как подтверждение, и я действительно собиралась сделать все быстро. Десять секунд, можно даже пятнадцать, если древняя магия опять захочет драматизма, потом отступить и потребовать открыть дверь. Но Рейнар наклонился, коснулся моих губ, и все эти прекрасные планы осыпались куда-то в сено.

Дракон сделал шаг, я отступила, каблук зацепился за край старой корзины, и мир вдруг очень невежливо дернулся. Я вскрикнула, Рейнар попытался удержать меня, но под ногами было сено, старый брезент и, видимо, все семейные проклятия сразу.

Мы рухнули не больно, потому что куча сена оказалась мягкой, но очень унизительно: я сверху, ладони на его груди, волосы падают на лицо, а Рейнар лежит подо мной и смотрит так… Не знаю. Но я еще ни разу не видела у него настолько черных глаз.