Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 7

— Все здесь? — спросил я.

— Все, — отозвалась Ника от кровати.

Она сидела на стуле у изголовья, со столиком, на котором остывал чай, и выглядела спокойной, той рабочей спокойностью, которую я любил в ней больше всех её улыбок. Анна дышала с аппаратом, в прежнем ритме, монитор держал семьдесят два, дренажный пакет у кровати был пуст, его сменили.

— Тогда прошу, — сказал я в пустоту бокса. — Проявляйтесь. Совет так совет, я хочу видеть всех, с кем воюю на одной стороне. И Ника имеет право видеть то же самое.

Воздух в боксе сдвинулся.

Первым проявился Ррык. Лев просто стал плотнее, набрал цвета и веса, и линолеум под его лапами слышимо скрипнул. В материальной форме он занял всё пространство между дверью и кроватью, и грива его доставала до стойки с инфузоматами. Шипа стекла откуда-то сверху на спинку кровати, дымчатая кошка с глазами цвета янтаря, сложила лапы и обвила их хвостом с точностью фарфоровой статуэтки. Ворон возник под потолком, на кронштейне телевизора, который в этом боксе никто никогда не включал, его перья отливали мокрым асфальтом. Айла спланировала на подоконник, в солнечное пятно, и серебристый мех вспыхнул на свету. Фырк с моего плеча перепрыгнул на столик, к чайному блюдцу, и навис над ним с инспекцией. На блюдце лежали три сушки, и по тому, как Фырк примерялся, судьба их была решена. Ника, не оборачиваясь, молча пододвинула блюдце ближе к бурундуку, эти двое спелись давно и обходились без слов.

— Зоопарк на выезде, — сказала она тихо.

— Совет. Докладывайте, что у нас. Ворон?

Ворон переступил на кронштейне, и голос его проскрипел, как несмазанная дверь.

— След подтверждён. Я ходил по астральным линиям три ночи. Узловые точки активны, перекачка идёт. Направление совпадает с тем, что ты видел в памяти турецкого хирурга, Лукумон. Сеть стягивается к одному месту, и место это строится. Большое. Я не подходил близко, там сторожа.

— Сторожа, — повторил я. — Какие?

— Не духи. И не люди. — Ворон помолчал. — Я таких раньше не встречал. Поэтому и не подходил.

— Шипа?

Кошка на спинке кровати приоткрыла янтарные глаза. Говорила она редко и мало, следовой дух, привыкший работать носом там, где другие работают языком.

— Я прошла след каменного человека, Лукумон. От вашего Центра назад, до вокзала, до поезда. Чисто. Его никто не вёл по городу и никто не встречал. Он приехал к вам сам, своими ногами, уже упакованный. — Она повела ухом в сторону окна, за которым перекликались монтажники Канцелярии. — Это хуже слежки. Слежку можно заметить. А этого человека просто отправили, как посылку.

— Медлить больше нельзя, Лукумон. — Айла повернулась на подоконнике, и солнце прошло сквозь её перепонки. — Совет считает так же. Каждую неделю сеть выпивает людей. Сегодня ты сам видел, во что они их упаковывают. Установка в Эфесе была прототипом, опытным образцом. То, что строится сейчас, это промышленная серия. Когда её запустят, счёт пойдёт на города.

— У нас есть координаты из памяти Озтюрка, — сказал я. — Карта узлов, чертёж установки. У нас есть то, что я увидел и запомнил, и есть твои линии, Ворон. Этого мало для удара, но достаточно для разведки. — Я посмотрел на Анну, на ровную грудную клетку, поднимавшуюся в такт аппарату, потом на Нику. — Значит, так. Воевать вслепую я не буду, класть духов и людей в лобовой атаке, тоже. Нам нужен план штурма. Настоящий, с разведкой, с расчётом сил, с путями отхода. И прежде чем Совет назначит дату, я хочу знать про этих «сторожей» всё, что мо…

Я не договорил.

В замке повернулся ключ.

Звук был негромким, обыденным, и от этой обыденности он подействовал на бокс, как выстрел. Шипа взвилась на лапы, Ворон распахнул крылья на весь кронштейн, Ррык повернул башку к двери, и дверь открылась.

На пороге стоял Игорь Степанович Шаповалов со связкой ключей в руке

— Ой, а чего это вы тут среди дня закры…

Он осёкся.

Взгляд его прошёл мимо меня, мимо Ники, мимо кровати с пациенткой и упёрся в ворона, парящего под потолком с распахнутыми крыльями. Потом опустился ниже, на льва размером с диван, заполнявшего собой половину бокса. Потом метнулся к дымчатой кошке на спинке кровати, к серебристой летяге на подоконнике, к бурундуку, замершему над чайным блюдцем.

Я смотрел, как глаза Игоря Степановича Шаповалова, прагматика, хирурга и убеждённого материалиста с сорокалетним стажем, медленно расширяются до размеров блюдец.

Глава 3

Шаповалов не упал. Надо отдать ему должное, человек, у которого на глазах рушилась вся картина мира, нашарил рукой стул, выдвинул его и сел аккуратно. Связку ключей он положил на колено. Взгляд его медленно прополз по льву, перебрался на ворона под потолком, спустился к кошке на спинке кровати и вернулся ко мне.

— Илья, — сказал он. Голос подрагивал. — Скажи мне как лекарь лекарю. Это что у нас, загробный мир? Я помер по дороге в реанимацию и не заметил? Или у меня на фоне переработок поехала крыша, и впору звать коллег из второй психиатрической?

— Ни то ни другое, Игорь Степанович. Крыша у вас на месте, пульс прощупывается, так что с того света вы тоже мимо, — я отошёл от кровати, давая ему пространство, и заговорил. — То, что вы видите, реально. Никакого рая, никакой преисподней, параллельный слой. Астрал, если хотите термин покрасивее. Эти существа живут рядом с нами всё время, в соседней комнате бытия, и большинство людей их не видит просто потому, что не на ту частоту настроены.

— Не на ту частоту, — повторил Шаповалов.

— Игорь Степанович, вы рентген видели? — подала голос Ника. Она сидела у изголовья спокойно, не делая резких движений, и говорила так, будто речь шла о разборе клинического случая. — Лучи проходят сквозь вас прямо сейчас, в этой палате. Радиоволны, ультразвук. Их полная комната, а вы не чувствуете ни одной. Это же не повод считать, что их нет. Просто у человека нет приёмника. А у Ильи приёмник есть.

Шаповалов перевёл на неё взгляд, и я видел, как медицинская аналогия делает свою работу, цепляется за привычное, даёт мозгу опору. Ультразвук он понимал. С ультразвуком он прожил полжизни.

— Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, приёмник. Но почему у тебя он есть, а у меня, который тебя этому ремеслу учил, нет? Я что, хуже настроен?

— Не хуже. Иначе. — Я присел на край подоконника. — Это не про умение, Игорь Степанович, и не про талант хирурга. Это врождённое, как абсолютный слух. У большинства людей его нет, и они проживают прекрасную жизнь, не подозревая, что в соседней комнате кто-то ходит. У единиц он есть от рождения. Мне он, скажем так, достался по наследству, и достался недавно, в довесок к вещам куда менее приятным. Я учусь с этим жить. Поверьте, первая встреча с говорящим бурундуком выбила меня из колеи не меньше вашего. Я тогда решил, что у меня опухоль лобной доли, и чуть не записался на томографию.

— Опухоль, — Шаповалов слабо усмехнулся. — Вот это по-нашему. Первая мысль здорового лекаря.

— Вот именно. Так что вы в хорошей компании.

И тут вмешался Фырк, которому стоять в стороне от чужого потрясения было физически невыносимо.

— Слышь, дед! — он соскочил с моего плеча на столик, прошёлся по нему и для убедительности спихнул лапой чайную ложку. Та звякнула о блюдце. — Видал? Не «не на ту частоту», а вот так. Захочу, двигаю ваши железки. Захочу, становлюсь видимым, твёрдым и красивым. Захочу, растворяюсь, и ищи меня свищи. Живой я, понял? Живее многих в этой больнице. И погладить можно, если попросишь вежливо и принесёшь орехов.

— Он… разговаривает, — севшим голосом констатировал Шаповалов.

— Он не затыкается, — поправил я. — Это разные вещи, Игорь Степанович, вы со временем научитесь различать.

Ворон на кронштейне переступил с лапы на лапу и проскрипел сверху что-то про смертных, которые цепляются за свои стены и боятся посмотреть за них. Нравоучение вышло длинным и таким занудным, что Фырк закатил глаза. Я поморщился, можно было обойтись и без полного аттракциона на одного неподготовленного пожилого хирурга.