Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 47

Зиновьева так и стояла, согнувшись над уцелевшим монитором, которым закрыла его собой. Лоб её был рассечён осколком, по виску стекала тонкая красная струйка, но она этого не замечала, проверяя показания.

— Александра, у тебя кровь, — сказал я.

— Знаю, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Потом. У неё параметры держатся, Илья. Чистые параметры. — И в её всегда сухом голосе дрогнуло что-то, чему она не дала воли.

Серебряный сидел на полу, привалившись спиной к стене, там, где сполз, отпустив купол. Я подошёл к нему. Зрелище было тяжёлое. Лицо серое, под носом и в углах губ запеклась кровь, рубашка на груди и плече в тёмных потёках, натёкших из ушей. Он дышал часто и неглубоко. Но он был жив, и его глаза были ясными.

Мы посмотрели друг на друга. Этот человек неделю давил на меня, грозил забрать мать, плёл вокруг меня сети Канцелярии, и я не верил ему ни на грош. А только что он лёг под пресс, которого не выдержал бы и более сильный, и сжёг себя дотла, чтобы дать мне мои секунды. Не за награду. Не по приказу. По чему-то своему, личному, о чём я догадывался и во что не лез.

Я ничего ему не сказал. И он ничего не сказал мне. Но в этом долгом молчаливом взгляде, который мы держали через разгромленный бокс, было всё. Уважение, выстраданное в одном бою на двоих, которое не выскажешь словами, не уронив. Я кивнул ему. Он так же коротко кивнул в ответ. Этого было достаточно нам обоим.

У дверей и у выбитого окна оседали, тяжело поводя боками, мои духи. Ррык опустился на брюхо, и его полыхавшая грива, теперь висела тусклыми прядями, а бока ходили, как кузнечные мехи. Айла сползла с разбитой рамы мне на плечо, привычное своё место, и вцепилась коготками, без обычной хватки, едва держась.

— Удержали, — выдохнула она мне в ухо, и голосок её дрожал от усталости. — Не пустили ни клочка, Лукумон. Он бил снаружи, как бешеный, под конец совсем озверел. А мы держали. Ох, и устала же я.

— Спасибо, — сказал я тихо, и тронул пальцем серебристый мех. — Обоим спасибо. Без вашего порога нас бы тут всех выскребли.

Ррык приоткрыл один глаз, проворчал что-то про то, что благодарить рано, и снова смежил веки, переводя дух. Они отбили внешний удар, заплатив за это всем, что у них было, и сейчас отлёживались, опустошённые, как и все мы.

Оставались Семён и Лена.

Семён сидел на полу у стены, прямо в стеклянной крошке, и держал Лену на руках, прижавшись щекой к её волосам. Лицо у него было совершенно белое. Я опустился рядом с ними на корточки.

— Лена, — позвал я тихо. — Лена, ты меня слышишь?

Её ресницы дрогнули. Веки медленно, тяжело поднялись и мутный поначалу взгляд понемногу прояснился, нашёл меня. Под носом у неё засохла кровь, лицо было бескровным до синевы, но глаза смотрели осмысленно.

Я взял её холодную ладонь в свою, нащупал пульс. Слабый, но ровный. Я держал её руку и слушал пульс, не находил в нём ничего чужого. Ни той медленной ядовитой пульсации, что она описывала, ни второго ритма под её собственным. Поводок, которого она коснулась, исчез вместе со всем остальным, и забрал с собой свой холод.

Лена слабо улыбнулась.

— Тепло, — прошептала она. — Тепло. Внутри. — По щеке её скатилась слеза, оставляя дорожку на запёкшейся крови. — Тот холод ушёл. Совсем. Я его больше не слышу. Тихо стало. Господи, как же тихо.

Семён уткнулся лбом ей в макушку, его плечи затряслись, и он не стыдился этого ни капли.

А я сидел на корточках в битом стекле, держа за руку спасённого биокинетика, и сквозь дикую, выпотрошенную усталость во мне поднималось одно тихое, тёплое чувство. Я пересчитал их всех. Тарасов цел. Зиновьева цела. Серебряный жив. Лена вернулась. Мать спит свободной.

Я не отдал никого. Ни одного.

Поднявшись на ноги, я всё ещё держал Ленину руку и отпустил её только тогда, когда убедился, что Семён держит крепко. Победа стояла в этом разгромленном боксе. Мать спала свободной. Мои люди были живы. Я мог бы позволить себе просто этому радоваться.

Хирург во мне не позволил. Он уже считал наперёд, холодно, как считает всегда, и то, что он насчитал, согнало с меня всё тепло разом.

Поводок перерезан. Это значило не только то, что мать свободна. Это значило, что там, за тысячи вёрст, в своём гигантском хабе, Радулов почувствовал обрыв. Его реактор, его живое русло, через которое он десять лет качал силу, только что вырвали у него из рук. А ведь незадолго до этого он потерял и второе, Лощинина, свою каменную синтетику. Две его батареи погасли почти разом. Машина, которую он строил годами, осталась без топлива.

И я слишком хорошо понимал, что делает человек его склада, оставшись без топлива. Он ищет новое.

А найти его проще всего там, где течёт нужная кровь. Та самая, редчайшая, первичная кровь Лукумонов, что пропускает чужую силу сквозь себя и нигде её не держит. Идеальное русло. Мать он потерял. Но кровь эта текла не в ней одной.

Она текла во мне. И, через меня, в ещё не рождённом ребёнке, которого носила сейчас под сердцем Ника.

Холод прошёл у меня по хребту, куда более ледяной, чем тот, что я пропустил через себя нынче ночью. Я отнял у отца его реактор. И тем же движением показал ему, где взять новый. Себя. Свою жену. Своё дитя. Я не закрыл войну этой ночью. Я её только начал по-настоящему.

И в это мгновение, в звенящей после боя тишине, Айла на карнизе разбитого окна вдруг вскинулась.

Серебристая летяга вытянулась в струнку, развернула перепонки, повернула мордочку на восток, в выбитое окно, в предрассветную темень. Ррык у дверей поднял огромную башку, и уши его встали торчком. Оба духа замерли, ловя что-то, чего не слышал никто из людей в палате.

Линии звякнули.

— Лукумон, — выдохнула Айла, не оборачиваясь, дрожащим, тонким голосом. — Сигнал. Слабый. Совсем слабый, на самом краю. Но это он. Рыжий. — Она вцепилась коготками в раму. — Это Фырк. Он жив. Он подаёт знак. Он у самого хаба.

Я выпрямился во весь рост.

Обвёл взглядом всё это. Разгромленный бокс. Спящую свободную мать с улыбкой на губах. Серебряного, осевшего у стены. Лену на руках у Семёна. Тарасова и Зиновьеву над капельницами. Всех, кого я этой ночью удержал на этом свете.

Целую неделю я только и делал, что оборонялся. Закрывал собой мать, отбивал атаки Канцелярии, ждал удара отца, держал круговую оборону и считал чужие шаги. С этой ночи всё менялось. Поводок порван, мать спасена, а на востоке, у самого логова, подавал слабый знак мой рыжий друг, и звал меня туда.

Оборону я отстоял. Теперь была моя очередь идти вперёд.

Глава 17

Утро после бури было светлым.

Рассвет вошёл в разгромленный бокс серым, мокрым светом, и в этом свете всё выглядело тише, чем было на самом деле. Битое стекло смели в угол. Уцелевший монитор показывал рядом с материнской кроватью идеальную норму, давление, пульс, сатурацию, ровные зелёные строчки.

Воздух больше не плавился и не гудел. Анна спала глубоким сном и ее грудь под одеялом поднималась и опадала сама, без чужой руки на горле.

Буря кончилась. А меня она только сейчас начала догонять.

Я сидел на стуле у её кровати, и мое тело, всю ночь работавшее на одной воле, теперь предъявляло счёт. Сначала пришла дрожь, она шла из самой середины, из живота, и расходилась к рукам. Я посмотрел на руки. Они подрагивали и казались чужими, будто я надел перчатки на размер больше. Потом потянуло в груди.

Я знал это ощущение. Сердце сбивалось с ритма. Шло ровно, и вдруг спотыкалось, делало лишний, неуместный толчок, замирало и снова шло. Экстрасистолы. Перебои.

Я положил два пальца себе на запястье, нащупал пульс машинально стал считать. Получалось скверно. На каждый десяток ударов приходилось два, а то и три внеочередных, выпадающих из строя. Аритмия.

Это всё была было платой. Ночью я пропустил через себя реку чужой, мёртвой силы, весь убийственный заряд поводка, которым Радулов тянул мать в небытие. Кровь Лукумонов выдержала, прогнала этот поток сквозь меня в землю. Но даром такое не проходит. Русло, по которому хлестало с такой силой, теперь ныло.