Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 44

На том конце Радулов почувствовал, как сегодня к его реактору подбирались, как Лена касалась поводка, как ожили молчавшие линии. Он и без того сидел, готовый ударить. А теперь дёрнул за нить, проверяя свою добычу, и Анна, приросшая к этой нити каждой клеткой, ощутила рывок.

Монитор над её кроватью сорвался в крик.

Зелёная цифра давления поползла толчками вверх, сто сорок, сто шестьдесят, сто восемьдесят. Сердце следом, ритмичный писк сбился в частую дробь, сто десять, сто тридцать, тахикардия рвала свежие швы на стволе.

А вместе с телом начало просыпаться и то, что под ним. Воздух в боксе загудел, на грани слуха, кожа на моих руках стянулась мурашками. Слепая родовая защита, придавленная и спящая, почуяла натяжение чужой нити внутри своей хозяйки и поднимала голову.

Я не дал себе ни секунды на страх.

— Семён! — крикнул я в открытую дверь, в сторону сестринского поста, где он коротал ночное дежурство. — Тревога! Поднимай всех, сюда, бегом! Реанимационную укладку, кровь, прессоры, всё!

В коридоре загрохотало. В это время дверь бокса распахнулась с другой стороны, и на пороге, тяжело дыша, с бледным лицом, возник Серебряный. Пиджак на нём сидел косо, будто он одевался на бегу, в углу рта залегла складка боли. Он держался за косяк, и я понял, что рывок по линии достал и его.

— Почувствовали, — сказал я.

— На том конце взялись за неё всерьёз, — выговорил Серебряный, входя и не сводя глаз с воющего монитора. — Он тянет, Разумовский. Тянет разум вашей матери к себе. Если он дотянет, от неё ничего не останется. Пустая оболочка. Он выжжет ей кору через канал за минуты.

Вот оно. То самое окно, которого не было. Радулов сам распахнул его, дёрнув за поводок, сам вышел из тени, в которой я не мог его достать, и подставился. Резать привязь я собирался не сегодня, выждав, подготовившись, заглушив отдачу, как он же мне и советовал. Времени на это не осталось.

— Игнатий, — сказал я. — Слушайте внимательно. Либо мы режем привязь прямо сейчас, в эту ночь, пока он тянет и подставил нить, либо через несколько минут он выжжет ей мозг, и резать станет нечего.

Серебряный смотрел на меня. Он понимал цену этого «сейчас» лучше меня. Понимал, что значит давить эту защиту, что это сделает с его собственной головой. В прошлый раз он едва не умер, удерживая её. Сейчас я предлагал ему сделать это снова.

Он коротко кивнул и потянул с плеч косо сидящий пиджак.

— Тогда не теряйте время на разговоры, — сказал он, бросая пиджак на пустую каталку. — Командуйте, Разумовский. Здесь вы хирург. Я ваш инструмент.

Бокс наполнялся людьми. Влетел Семён, толкая перед собой укладку, следом, на ходу застёгивая халат, Тарасов, за ним Зиновьева с лотком ампул. Последней, держась за стену, вошла Лена, бледная, с тёмными кругами, но на ногах. Я не успел её позвать. Она пришла сама, потому что знала, зачем я её зову, ещё прежде меня.

Я встал у изголовья кровати и обвёл их взглядом, и в это время я перестал быть им командиром. Стал тем, кем привык быть над любым столом. Распорядителем. У которого каждая пара рук на счету и каждой определено своё дело.

— Слушать меня, — сказал я. — Объясняю один раз. Внутри неё привязь. Живая. Её держит Радулов с того конца и сейчас тянет к себе. Мы эту привязь перерезаем. Все вместе. У каждого свой фронт, и кто свой фронт бросит, тот убьёт её и половину этой палаты. Поэтому никакой самодеятельности.

Лев и летяга заняли угол у дверей, и я перевёл на них взгляд.

— Ррык, Айла. Периметр на вас. Радулов будет бить не только по нити изнутри, он потянется сюда, к ней, своими щупальцами извне, по линиям. Всё, что полезет в этот бокс снаружи, рвите на пороге. К самой Анне не суйтесь, к её защите тоже, я помню про ваш Пакт, не подставляйтесь. Ваше дело дверь и окна. Чтобы снаружи в неё не влезло ничего.

— Никто не влезет, Лукумон, — пророкотал Ррык, и грива его встала дыбом. — Сдохнем, а порог удержим.

— Игнатий, — я перевёл взгляд на Серебряного. Он уже стоял у кровати, в одной рубашке, закатывая рукава. — Главная тяжесть на вас. Как только я войду в неё и трону привязь, её родовая защита встанет на дыбы. Та самая, что в прошлый раз раскидала ваших менталистов и едва не убила вас. Вы должны её придавить. Удержать. Дать мне время работать внутри, пока она бушует. Знаю, чего прошу.

— Знаете, — сказал Серебряный. — Поэтому не благодарите. Сколько вам нужно времени?

— Сколько сможете дать. Каждая секунда на счету.

— Хорошо. — Он коротко выдохнул, разминая шею. — Не растяните их попусту.

Повернувшись к своим, к команде, я кивнул на мониторы, капельницы, на тело матери, опутанное трубками.

— Тарасов, Зиновьева, Семён. Вы держите её живой. Тело. Пока я буду резать привязь, её начнёт мотать, давление, ритм, дыхание, всё пойдёт вразнос. Ваша работа простая и страшная. Если сердце встанет, качаете. Если давление рухнет, льёте прессоры в обе вены, не жалея. Если собьётся ритм, дефибриллятор наготове, но без меня не бить, крикнете мне. Я внутри буду слеп и глух ко всему, кроме неё, так что тело на вас. Не отдайте мне её мёртвой.

— Удержим, Илья Григорьевич, — отрезал Тарасов, занимая место у монитора, и в голосе его не было ни тени сомнения. Зиновьева молча вспорола упаковку второго катетера и пошла ставить матери. Семён встал у дыхательного мешка.

Оставалась Лена.

Я подошёл к ней. Она смотрела на меня своими измученными глазами, в которых уже стоял тот холод, что не отпускал её с ночи контакта, и я знал, что прошу у неё больше, чем у всех остальных, вместе взятых.

— Лена, — сказал я тихо. — Ты единственная, кто слышит эту тварь. Я в астральной анатомии слеп, я там как хирург с завязанными глазами. Ты будешь моими глазами. Закроешь свои, нащупаешь пульс поводка, тот, что слышишь во сне и поведёшь меня по нему вглубь, до самого корня. Я пойду на твой голос. Это опасно, Лена. Опаснее, чем всё, что я тебе раньше поручал. Ты вправе отказаться.

Лена через силу улыбнулась.

— Я с той ночи и так его слышу, — сказала она. — Куда уж опаснее. Раз слышу, значит, доведу. Говори, когда начинать.

Я оглядел бокс в последний раз. Лев с летягой у дверей. Серебряный с той стороны кровати, наклонившийся над матерью. Команда у мониторов и капельниц. Лена рядом со мной, прикрывшая глаза. И сама Анна посередине, бьющаяся в тахикардии, с искажённым, наведённым ужасом лицом.

Расстановка была готова. Дальше начиналась хирургия, которой меня никто никогда не учил.

— Начали, — сказал я.

Серебряный ударил.

Я не увидел этого удара, я почувствовал его кожей. Магистр навалился всей своей менталистской мощью на слепую защиту Анны, придавил её, прижал к земле, и низкий гул, от которого ныли зубы, на миг просел и сжался. Воздух перестал густеть. Серебряный держал крышку на котле, который готовился вскипеть, и я знал, что держит он её собственным мозгом, по живому.

Это было моё окно. Я шагнул в него.

Левой рукой я перехватил холодную ладонь Лены, правую положил матери на плечо, туда, где её защита признавала мою кровь и пропускала меня без боя. Я закрыл глаза.

Темнота. Ни Искры, ни Сонара, ни единого астрального глаза, которым другие видят то, что мне видеть не дано. Только темнота под веками, тёплое плечо матери под правой ладонью, холодные пальцы Лены в левой и её напряженный голос, мой единственный поводырь в этой темноте.

— Иду вниз, — шептала Лена. — Сквозь её Искру, глубже. Держитесь за мой голос. Вижу… вижу серебряные корни. Те самые. А вот и тень. Она тянет за корни. Сильно тянет, на себя, к стене и дальше, за стену. Это он, Илья Григорьевич. Это его рука.

Видеть я не видел. Я шёл за её словами, как идёт хирург за рукой ассистента, который держит зеркало там, куда не дотянуться глазом. Каждое её слово ложилось во мне картинкой, и по этой картинке, наощупь, чужими глазами, я тянулся к одному, к тому месту, где живая ядовитая нить уходила в глубину. К замку. К самому узлу привязи.