Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 40

Фырк ушёл. Полез в самое пекло, к узлу. Ушёл, не спросив меня, и от этого ныло вдвойне.

— Ты опять о рыжем думаешь, — тихо сказала Айла, не открывая глаз. — Я по плечу чувствую. Ты весь каменеешь.

— Думаю, — не стал отпираться я.

— Зря. Он живучий, твой обжора. — Она помолчала и добавила тише, будто себе: — Упрямый только. Дурак упрямый.

Я не ответил. За окном бокса серело раннее утро, мать дышала, шестнадцать в минуту, мониторы перешептывались, и в этой больничной тишине у меня под рёбрами стояло холодное, тугое напряжение. Будто весь покой этой палаты держался на одной тонкой нитке, и кто-то невидимый уже примеривался её перерезать.

Сидеть и слушать чужое дыхание, пока в голове свербит заноза, я долго не умею. Лучшее лекарство от тревоги, которое я знаю, это работа, и я пошёл за ней в ординаторскую.

Достал из сейфа тонкую папку, которую мне в начале всей этой истории передал Серебряный, выписки по Лощинину. Аркадий Дмитриевич Лощинин превратившийся за шесть часов в каменный монолит. Тот случай я так до конца и не изучил, его смело лавиной других событий, и вот теперь он вернулся ко мне сам, в пустой утренней ординаторской.

Я медленно перечитал заключение, строчку за строчкой. Камень. Запасённая в нём Искра. И главное, та фраза, на которой когда-то остыла кровь у всех в предоперационной. В момент нарушения целостности панциря пациент гибнет окончательно, а вся сила уходит разом, по астральному каналу, что распахивается изнутри самого камня.

Уходит не в пустоту. Вектор отслежен, адрес известен, установка Радулова. Камень, это сейф с часовым механизмом и адресом доставки. Вскроешь скальпелем, убьёшь человека и своими руками накормишь машину отца.

Память хирурга забила тревогу раньше головы.

Я отложил папку и сделал то, что делал тысячу раз в своей прошлой жизни перед негатоскопом, когда два снимка не желали сходиться. Поставил рядом, мысленно, две картинки и стал смотреть на них в упор, ища разницу.

Снимок первый. Лощинин. Всё тело, целиком, обращённое в камень за шесть часов. Сплошной монолит, сейф без единого шва, набитый под завязку чужой Искрой. Тронь панцирь, распахнется канал, и весь груз уйдет по адресу к хозяину. Накопитель. Тара. Сила в нём лежит, заперта и ждёт отправки.

Снимок второй. Анна. Я держал её мозг в своих руках, я этот снимок не по бумаге знаю, а по живой ткани под пальцами. Кристалл у неё был локальный, компактный, с чёткой границей. Окружающая ткань живая. Никакого окаменения тела, ничего похожего на монолит. Я растворил этот кристалл хелатом, по капле, размывая химией спрессованную решётку, наложил клипсы, вынул то, что осталось.

И тут моя рука с воображаемым маркером застыла над вторым снимком. Ничего не ушло.

Я разрушил кристалл целиком, до основания. Если бы это был сейф, как у Лощинина, тогда должен был распахнуться канал, и десятилетний запас Искры обязан был хлынуть наружу, по адресу, к установке. Старейшины, духи, Серебряный, кто угодно из тех, кто чует астрал, заметил бы такой выброс за сотню вёрст. Столб силы до облаков. Ничего не было. Тихо разошелся хелат, я убрал клипсы, тихо зашил. Канал не распахнулся. Адрес не сработал. Из матери не утекло ни единой искры.

Я сидел в пустой ординаторской и смотрел на два снимка и холодок полз у меня по спине.

— Куда делся урожай? — спросил я вслух, в пустоту. — Десять лет. Если она копила Искру, как Лощинин, где она? Где десятилетний запас? Я вскрыл хранилище и оно оказалось пустым.

Кристалл был. А груза за ним не было. Сейф, который десять лет якобы наполнялся, я вскрыл начисто, и внутри не нашлось ничего, что хотело бы сбежать к хозяину. Это не сходилось ни с одной версией, где мать, накопитель.

На плече у меня шевельнулась Айла. Она долго молчала, слушала, как я бормочу сам с собой над бумагами, а тут подала свой тонкий, чистый голос, и сказала, будто речь шла о вещи общеизвестной, о которой и говорить-то скучно:

— Кровь Хозяев не держит чужого, Лукумон. — Она зевнула. — Она пропускает сквозь себя.

Я медленно повернул к ней голову.

— Что ты сказала?

— То и сказала. — Серебристая летяга глядела на меня круглыми чёрными глазами без всякого выражения. — Ваша кровь, кровь древних Хозяев, не лежит мёртвым складом. Чужая сила не задерживается в ней, не оседает камнем. Она проходит насквозь и течёт дальше. Так уж она устроена, ваша кровь. Всегда так было.

Она снова свернулась клубком, сочтя разговор оконченным, а я остался сидеть над двумя снимками с тем особенным звоном в ушах, какой приходит, когда диагноз ещё не назван, но уже стоит за дверью и стучится. Пазл не сложился, нет. Но в руке у меня оказался кусок, которого раньше не было, и он горел.

Кровь, которая пропускает силу сквозь себя.

К девяти команда собралась на утреннюю летучку, и я решил проверить свою занозу на них. Вынес её на доску, ту самую, где вчера ещё висели «стигматы» Марии. Стёр старое, начертил два столбца и постарался подать всё максимально сухо.

— Отвлечемся от текучки, — сказал я, постукивая маркером по доске. — Хочу обкатать на вас одну головоломку. Два носителя Искры. Два тела, в каждом спрессованная чужая сила, обращенная в камень. Объект А, помните Лощинина? Всё тело в монолит. Вскрываешь панцирь, и сила, разом, уходит по каналу к тому, кто его сделал. Объект Б. Другой носитель, оперированный недавно. Камень локальный, маленький, в одной точке, ткань вокруг живая. Хирург этот камень растворил начисто. И ничего не ушло. Канал не открылся, сила никуда не утекла, тишина. Вопрос. Почему два камня из одной мастерской ведут себя по-разному?

— Опять за своё, — Тарасов хмыкнул и откинулся на стуле. — Вчера две болезни в монашке, сегодня два камня. Я ж говорил про Хикама, его теперь из меня вытрясли. Может, и тут проще некуда. Разные камни, потому что болезни разные.

— Может, и разные, — согласился я. — А может, болезнь одна, да тела разные. Вот это меня и грызёт.

— Мне для разговора биохимии не хватает, — Зиновьева, по обыкновению, потянулась к цифрам. — Что в камне А, что в камне Б. Состав решётки, плотность, чем спрессовано. Без анализа двух образцов это не диагностика, это гадание на кофейной гуще. Мне нужны обе пробы, тогда скажу предметно.

— Образца Б у нас нет, — сказал я. — Думайте на том, что есть.

Семён сидел, подперев щёку, и слушал, и вдруг задал вопрос не про камень вовсе.

— А живому-то носителю каково? — спросил он. — Пока в нем эта сила копится, годами. Он что чувствует, объект этот ваш Б? Он же не камень целиком, у него ткань живая. Значит, он всё это время живой. Жил себе человек, а сквозь него…

Семён не договорил, но я уже не слышал второй половины фразы. Потому что заговорил Грач.

Он всё это время молчал, сцепив пальцы под подбородком, и гонял задачку в своей быстрой голове, перемалывая и отсекая лишнее. А тут поднял глаза и заговорил, без нажима, как человек, который просто прочитал ответ.

— Вы не туда смотрите все, — сказал он. — Дело не в камне. Дело в теле вокруг камня. Если в обоих случаях спрессована одна и та же чужая сила, из одной мастерской, почему один камень привязан к создателю, а другой мёртв, инертен, ни к кому? Камень тут не виноват, камень одинаковый. Разная среда. Разное тело, — он чуть подался вперёд. — Одно тело просто копит силу в себе, как бочка. Оттого оно и привязано к хозяину, оно хранилище, и хозяин в любой миг может его опорожнить. А другое тело силу не копит. Оно её проводит сквозь себя и гонит дальше. И тогда камень в нём, это не запас. Это то, что осело по дороге. Накипь на стенках трубы.

В ординаторской кто-то что-то ответил Грачу, кажется, Тарасов снова помянул Хикама, но я уже не слушал.

У меня в голове сомкнулось кольцо.

«Проводит сквозь себя», сказал Грач. «Конвертер, преобразователь», сказал неделю назад Серебряный. «Кровь Хозяев пропускает силу сквозь себя», сказала час назад Айла. Три голоса, которые порознь ничего не значили, легли один к одному и сложились в картину, от которой у меня застыла кровь.