Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 39

— Денис, — сказал я негромко. — Запиши себе на будущее. Не диагноз. Урок. Самый красивый ответ, который сходится сам с собой, но не сходится с пациентом, всегда враньё. Сколько бы цифр под ним ни стояло. Тело главнее таблицы. Всегда.

Он кивнул, не отрывая глаз от лилового пятна. Что-то он там для себя складывал, своё, и я не стал лезть.

Айла на плече зевнула во всю свою маленькую пасть и проворчала мне в ухо, что двуногие зачем-то всю ночь не спали ради того, чтобы наутро уставиться на синяк, который и так был ясен ей ещё с вечера. Я не стал спорить. Спорить с духом, который видит чужую кровь насквозь, дело гиблое.

Я вышел в холл уже к восьми, когда больница просыпалась и гремела каталками. Вышел просто выпить кофе из автомата, а не той бурды из ординаторской, и нос к носу столкнулся с делегацией в чёрном.

Они были те самые. Дородная настоятельница, заполнившая собой добрую половину диванчика для посетителей, и две молодые сестры по бокам, бледные, поджатые, с одинаково постным выражением. Караулили с раннего утра. Коровин маячил поодаль, у стены, со скрещёнными на груди руками, не спуская с гостий глаз, как сторожевой пёс, которому велели не пускать без разрешения.

Настоятельница поднялась мне навстречу, и по лицу её я прочёл, зачем они пришли. Не навестить. Узнать, отмучилась ли уже грешница, чтоб со спокойной совестью вычеркнуть её из списков обители.

— Ну что, лекарь? — сказала она, и в голосе её звенел загодя припасённый вызов. — Доказал тебе Господь Свою кару? Или ты всё ещё думаешь, что земными мазями да трубками своими можно отмолить то, что идёт свыше?

Я отхлебнул горячий кофе. Самое то после бессонной ночи.

— Доказал, — сказал я. — Доказала тонкая игла и капля её собственной крови. Только Господь тут ни при чём, матушка. Есть болезнь. У неё длинное некрасивое имя, синдром Гарднера—Даймонда, но суть простая. У вашей послушницы аллергия на собственную кровь. Её тело сходит с ума от своих же клеток и потому изводит само себя, рвётся изнутри там, где кровь подходит к коже ближе всего. На ладонях. На ступнях. Никаких знаков. Никакого неба.

Молодые сёстры переглянулись и стали часто креститься. Настоятельница поджала губы.

— Складно врёшь, — процедила она. — А отчего же оно с ней приключилось, это твоё хитрое слово? С чего у девки кровь взбесилась? Не с грехов ли?

— Хотите знать, с чего? — Я поставил стакан на стойку регистратуры, шагнул к ней ближе, и заговорил тихо. — Эта болезнь, матушка, запускается одним. И вы к этому причастны!

Глава 14

Сёстры продолжали смотреть на меня изумленными глазами.

— Тяжёлым, ломающим человека страхом, — продолжил я. — Долгим, безысходным ужасом, от которого некуда деться. А теперь сами и ответьте. Чего до смерти боялась ваша послушница? Кого она боялась так, что простаивала ночи на коленях в холодной келье, до крови и обмороков? Она боялась пострига. Боялась навсегда, на всю жизнь, отрезать себе всё, кроме ваших стен. И не смела сказать об этом вслух, потому что вы все, объявили этот страх грехом. Вы загнали ребёнку ужас поглубже, и заперли. Тело, которому некуда было деть этот ужас, начало рвать само себя.

В холле стало тихо. Девочка-администратор за стойкой замерла над журналом. Коровин у стены не шевелился.

— Так что если в этой истории и есть чей-то грех, — закончил я, — то он не на ней. Поищите ближе. В зеркале.

Настоятельница открыла рот. Закрыла. Краска сошла с её щёк, оставив их серыми. Она искала ответ, про маловерие и про гордыню, и не находила, потому что я говорил с ней не на языке неба, а на языке тела, а этого языка она не понимала.

— Богохульник, — выдавила она наконец, но уже без прежнего грома, тихо, скорее для себя. — Идемте, сестры.

Они потянулись к выходу, мелко крестясь и обходя меня, будто это я был отмечен какой-то заразой. У самых дверей младшая обернулась и бросила на меня быстрый взгляд, и в нём, против всякого ожидания, не было ни страха, ни осуждения. Мелькнуло короткое облегчение и тут же спряталось под опущенными ресницами. Может, ей тоже когда-то предстоял постриг, которого она боялась. Двери разъехались, впустив утренний холод, и чёрные фигуры растворились в мороси.

Коровин подошёл, встал рядом, проводил их взглядом и крякнул в усы.

— Крепко вы их, Илья Григорьевич, — сказал он. — В зеркало-то заглянуть, это им похуже епитимьи будет. — Он помолчал. — А девчонке-то теперь куда? Назад, в обитель, к этой? Так она там сызнова молиться начнёт да бояться, и всё по новой пойдёт.

Об этом я ещё не думал. И ведь верно. Вылечить тело, чтоб вернуть его в ту самую келью, где оно сломалось, мало что вылечить.

— Не назад, — сказал я. — Подержим, пока встанет на ноги. А там разберёмся. На одной обители клином не сошёлся. Двадцать лет девке. Вся жизнь впереди.

Я допил остывший кофе и собрался было идти, к десятку дел, которые скопились за ночь, как на плече у меня резко завозилась Айла.

Серебристая летяга вытянулась в струнку, распахнула перепонки до отказа и застыла, повернув мордочку куда-то на восток, сквозь стены, мимо меня, к чему-то, чего я не видел. Шерсть на ней встала дыбом.

Утро после кризиса с Марией выдалось обманчиво тихим. На рассвете Айла вскинулась у меня на плече и прошептала, что по линиям, мёртвым целую неделю, что-то прошло от узла, а потом смолкла и больше ничего не добавила. Час минул, другой. Линии снова легли мертвым штилем, весть не повторилась, и эта тишина после короткого толчка меня пугала.

Реанимация затихла электронным шёпотом мониторов, редким шарканьем сестры по коридору. Кейс с послушницей я закрыл. Мария спала под седацией, лёгкие её подсыхали, вориконазол гнал грибок назад и впервые за сутки я мог не сидеть над ней, считая каждый вдох. Я перебрался в соседний бокс, к матери.

Сел, как привык, за спинкой стула, у самого её плеча, вне поля её зрения. Чтобы, если она всплывет из своей мути, не наткнуться на моё лицо и не захлебнуться ужасом. За три недели я наизусть выучил эту слепую зону позади её правого плеча, единственный угол палаты, откуда мне было дозволено на неё смотреть.

Анна лежала с открытыми глазами и глядела в потолок тем стеклянным взглядом, какой приходил к ней между короткими окнами ясности. Сейчас было межоконье. Дыхание ровное, своё, аппарат давно отключили, грудь под казённой рубахой поднималась и опадала сама.

Я считал её вдохи по старой привычке, шестнадцать в минуту, чуть поверхностно, без задержек. Считал и не думал ни о чём, давая голове отдохнуть в этой механической, успокаивающей работе.

Голова отдыхать не желала.

В тишине, когда схлынул адреналин и спал жар чужого кризиса, мозг мой принялся за то, что отложил неделю назад. Он вытащил фразу, брошенную Серебряным мельком и принялся ее вертеть.

Конвертер, пробивающий купол магистра за минуту.

Конвертер. Слово засело занозой и свербило. Я хирург, я жил среди точных слов, где «инфаркт» не «ишемия», а «парез» не «паралич», где одна неверная буква в диагнозе уводит нож не туда. И слух мой, натасканный на эту точность, спотыкался о чужое слово.

Серебряный не сказал «источник». Не сказал «батарея», «склад». Магистр выбирал слова по одному, и если он сказал «конвертер», значит, имел в виду именно его.

Преобразователь. То, через что сила проходит, меняясь по дороге, а не лежит мёртвым грузом в ожидании, пока её снимут. Между складом и преобразователем разница та же, что между бочкой с водой и руслом реки. Бочка хранит. Русло пропускает сквозь себя.

Я отогнал эту мысль. Не время. Передо мной лежала не строчка в имперском досье, не «объект класса А», а измученная женщина, которую десять лет держали на привязи, и моя задача была проста, вернуть ей сознание и не убить этим возвращением. Лингвистика подождёт. Семантика чужих терминов матери ничем не поможет.

Заноза осталась. Сидела тихо и ждала своего часа.

На правом плече у меня шевельнулась Айла, устроилась поудобнее, обвив хвостом мою шею. И я в который раз за эту неделю поймал себя на телесной неправильности. Вес был не тот. Чуть легче, чуть выше посадка. Мех под щекой холодный, серебристый, не тёплый и не вихрастый. Тело привыкло к рыжему теплу на этом плече, к ехидному треску над ухом, к привычной тяжести, и теперь то место, где сидел Фырк, ныло пустотой.