Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 38

— Это вам не цирк, — сказал я. — Реакция небыстрая. Ей нужно часов двенадцать, а то и сутки, чтобы развернуться в полную силу. К утру всё будет видно. Я бы и рад мгновенно, да тело торопить не умеет. — Я отметил обе точки маркером, обвёл, подписал «кровь» и «контроль». — Утром проверим. А до утра лечим вторую болезнь, ту, что в лёгких, потому что она убивает быстрее.

Айла на моём плече шевельнулась, вытянула мордочку к подписанным кружочкам на предплечье спящей девочки и тихо проговорила, для меня одного:

— Хитро, Лукумон. Ты заставил её тело само за тебя сознаться.

Я ничего ей не ответил. Сознаваться телу предстояло до утра, а лечить я собирался прямо сейчас.

Лечение я расписал тут же, у кровати, на ходу диктуя Зиновьевой, а та строчила в лист назначений.

— Гормоны отменяем совсем, ни капли больше, — говорил я. — Они нам её чуть не убили, спасибо, наигрались. Дальше бьем по грибку, и бьём сразу тяжёлым, не дожидаясь, пока вырастут посевы, у нас нет на это времени. Вориконазол, в вену, нагрузочная доза. Плюс антибиотик широкого спектра, прикрыть от обычной бактерии, мало ли что там ещё притаилось рядом с грибком. Кровь унимаем транексамом, продолжаем капать, он подсушит кровотечение в лёгких. И главное, — я посмотрел на спящую девочку, на ровную линию её дыхания под аппаратом, — держим её в седации. Глубоко. Не будим.

— Зачем держать под наркозом, если стабильна? — спросила Зиновьева, не отрываясь от листа. — Можно было бы и будить помаленьку.

— Затем, что у неё первая болезнь сидит в голове, — сказал я. — Гарднер—Даймонд запускается стрессом. Пока она спит, у неё нет ни страха, ни ужаса. Психика молчит, сосуды не спазмируют, новых кровотечений нет. Мы ей дадим отдохнуть от самой себя, пока грибок в легких не отступит. Разбудим, когда легкие подживут и можно будет говорить с ней спокойно, без капельницы и трубки. Сон, это сейчас тоже лекарство. Едва ли не главное.

Зиновьева кивнула, дописала, отдала лист медсестре, и завертелось привычное реанимационное колесо. Вориконазол пошёл в вену, транексам капал, монитор держал девяносто пять и не отдавал ни деления.

Я вышел в коридор. За окном давно стемнело, больница перешла на ночной ход и я вдруг вспомнил, что обещал Нике быть дома часа через два. С тех пор прошло пять. Я достал телефон.

Она ответила после первого гудка, будто держала трубку в руке.

— Живой? — сказала она. В голосе уже не было вопроса, был усталый диагноз.

— Живой, — сказал я. — Прости. Красный код. Девочка та, послушница. Чуть не потерял.

— Чуть не потерял или потерял?

— Чуть. Вытащили. Я тут до утра, Ник. Не могу её бросить, я ей этой кашей сам в лёгкие и заехал, мне и расхлебывать.

В трубке помолчали. Я слышал, как она дышит.

— Я так и поняла, когда ты к десяти не приехал, — сказала она наконец. — Ужин в холодильнике, твоя кружка с отбитой ручкой на полке, не вздумай пить из неё больничную бурду. Вытащишь девчонку, приезжай. Хоть к утру, хоть когда. Я подожду.

— Спи, — сказал я. — Тебе нельзя на нервах.

— Я не на нервах, я на седьмой коробке с книгами, — буркнула она. — Иди работай, Разумовский. И поешь там что-нибудь, не пирожок.

Она бросила трубку первой, как всегда. Я сунул телефон в карман, и под рёбрами стало чуть теплее, ровно настолько, чтобы достоять эту ночь.

Грач не ушёл домой. Я нашёл его в ординаторской, всё на том же стуле у стены, перед остывшим чаем. Он поднял на меня глаза, и я понял, что он сидит тут и гоняет по кругу одно и то же, свою ошибку.

— Я ведь её чуть не убил, — сказал он. — Своим диагнозом. Так гладко всё расписал, тромбоциты, антитела, ИТП, преднизолон. Как по учебнику. А оказалось, мимо. Я раньше так не промахивался, Илья. Раньше я бы… — Он осёкся и сжал челюсти. — Похоже аммиак делал меня умнее.

— Раньше у тебя в крови плескалась отрава, которая подсказывала ответы, — сказал я и сел напротив. — А теперь нет. И ты боишься, что без неё ты пустой. Я знаю, Денис. Только вот что я тебе скажу. Диагноз поставил не я один. Его развалил ты. Это ведь ты сказал, что лечение не сходится с болезнью, что преднизолон не поднял тромбоциты, и тебе это покоя не давало. Ты ткнул пальцем ровно в ту дыру, в которую всё и провалилось. Без яда. Своей головой. Гений, который сомневается в своём же диагнозе и проверяет цифры дважды, мне дороже того, кто выпаливал ответы с порога и ни разу не оглянулся. Тот был фокусником. А ты становишься лекарем.

Грач долго молчал, глядя в стол.

— Утешаете, — сказал он наконец.

— Констатирую, — отозвался я. — Иди спать. Утром проверим мою пробу. Если я прав, синяк нальётся к рассвету.

Спать он не пошёл, конечно. Прикорнул в кресле, как и я, как и Семён, как и вся моя гвардия, не желавшая расходиться, пока девочка в реанимации дышала аппаратным дыханием.

Айла всю ночь продремала у меня на плече, иногда вскидываясь и распахивая перепонки, словно проверяла, на месте ли я. Один раз я сквозь полусон услышал, как она бормочет себе под нос что-то про рыжего обжору, который шныряет сейчас невесть где, и чтоб ему хватило ума не лезть в драку.

Я сделал вид, что сплю. Про Фырка думать было нельзя, иначе я бы не выдержал и сорвался следом, неведомо куда, бросив девочку. А девочку бросать было нельзя.

Рассвет пришёл, в окна сеялась мелкая морось. Я растолкал себя, ополоснул лицо холодной водой в ординаторской и первым делом пошёл в палату, к Марии, к её обведённому маркером предплечью.

Я отвернул рукав, и под обведёнными маркером кружками всё было сказано без слов. В первой точке, там, где я ввёл её собственную кровь, набух тугой багрово-лиловый очаг с пятак величиной, плотный, воспалённый, явно болезненный, даже сквозь наркоз девочка чуть дёрнула рукой, стоило мне его коснуться. А во второй точке, где сидел физраствор, кожа была чистой. Бледная, ровная, нетронутая кожа.

Соль и вода не сделали ничего. А капля её собственной крови взорвалась под кожей воспалением.

— Гарднер—Даймонд, — сказал я вслух, в пустую палату, и сам услышал, как в голосе нет ни торжества, одно тяжёлое облегчение. — Здравствуй, родимый. Вот ты и сознался.

Монитор над кроватью держал сатурацию девяносто семь. За ночь вориконазол сделал своё, кровь в лёгких унялась, по дренажу из трубки шла уже почти чистая мокрота, без крови. Девочка выправлялась. Медленно, но верно, она уходила от того края, к которому я сам её вечером и подтолкнул.

К семи в палату подтянулась моя ночная гвардия, помятая, недоспавшая, с отпечатками кресельной обивки на щеках. Семён, Зиновьева, Грач. Следом, на ходу прихлёбывая из бумажного стакана, ввалился Тарасов. Он подошёл к кровати, кинул взгляд на монитор, на дренаж, удовлетворённо хмыкнул, и тут я молча отвернул Марии рукав.

В палате повисло молчание, какое наступает, когда люди, разом видят ответ.

Тарасов наклонился над предплечьем. Долго разглядывал багровый, налитой очаг в первой точке. Перевёл глаза на вторую, чистую, где сидел физраствор. Снова на первую. Тронул кончиком пальца лиловую припухлость, и спящая девочка слабо дёрнула рукой даже сквозь наркоз.

— Соль не дала ничего, — сказал я. — Её собственная кровь дала вот это. Гарднер—Даймонд. Аллергия на саму себя.

Тарасов выпрямился.

— Да ладно! Доказано, — сказал он, и это в его устах было высшей наградой. — Чёрт бы побрал этого вашего Хикама с его зоопарком. Две болезни в одной девчонке. Я бы в жизни не сложил, — он покачал головой и посмотрел на меня почти с обидой. — А вы сложили. По бреду про огонь от иглы.

— Это не я сложил, — я кивнул на Лену. — Это Лена принесла. Я только услышал.

Лена вскинула на меня глаза, удивленная, будто не ждала, что её вообще заметят, и на ее бледном лице на миг проступило что-то живое, прежнее. Потом она опять ушла в себя, в ту свою муть, из которой не выныривала с самой ночи контакта.

Грач стоял над синяком и смотрел на него, как на собственную ошибку, обведенную красным. Я знал этот взгляд. Я сам так смотрел вчера на банку с преднизолоном.