Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 35

Я смотрел на цифры, и картина складывалась сама собой, чисто и логично. Изолированная тромбоцитопения. Сохранное свертывание по остальным звеньям. Антитела к тромбоцитам. Молодая девушка. Спонтанные кровотечения из неповрежденной кожи.

— А васкулит? — спросил я, проверяя его. — Симметрия точек, кровь из целой кожи. Первое, о чём я подумал ещё в смотровой.

— Отпадает, — Грач выложил рядом второй лист. — Антинуклеарные антитела чистые. Скрининг на волчанку отрицательный. Маркеры васкулитов в норме, СОЭ спокойная, воспаления нет и в помине. Если бы сосуды грызло воспаление, мы бы это поймали по дюжине признаков. А мы видим одно, тромбоцитов почти нет, есть антитела, которые их выедают. Стенки сосудов целы, свертывающие белки целы. Сломано ровно одно звено, тромбоцитарное.

Он был прав. Я прогнал собственный дифференциальный ряд ещё раз и нигде не нашёл, за что зацепиться. Тромботическая микроангиопатия? Тогда в мазке плавали бы обломки разорванных эритроцитов, а Зиновьева их не нашла, мазок чистый. Острый лейкоз? Формула спокойная, бластов нет. Лекарственная тромбоцитопения? Девочка из монастыря, на руках ни одной таблетки. Стрелки сходились на самом частом и самом понятном диагнозе, и сходились на нем все до единой.

— Идиопатическая тромбоцитопеническая пурпура, — сказал я.

— Она самая, — кивнул Грач. — Аутоиммунная. Организм сам себя ест. Тромбоцитов почти нет, оттого и кровит везде, где сосуд тоньше волоса, — ладони, стопы, там капиллярная сеть гуще всего. Никаких стигматов, никакой кары небесной. Поломка в иммунитете, и только.

Всё сходилось. Объясняло и четыре симметричные точки, там, где кожа тонкая и капилляров много. Объясняло, почему свертывание по другим параметрам не страдает. Объясняло отсутствие травмы. Классическая, почти учебниковая ИТП.

— Лечение очевидно, — я отодвинулся от стола. — Бьём по иммунитету, раз он взбесился. Пульс-терапия глюкокортикостероидами. Преднизолон, высокая доза, внутривенно. Подавим аутоиммунную атаку, тромбоциты пойдут вверх, кровотечения остановятся. Стандартный протокол первой линии. Зиновьеву ко мне, распишу дозы, и начинаем сегодня же.

— Логично, — согласился Грач и собрал свои листы.

Я смотрел, как он складывает распечатки, и думал, что парень действительно хорош. Раньше он выпалил бы весь этот разбор одной очередью, не переводя дыхания, и смотрел бы на меня с вызовом, ну что, мол, скажешь? А сегодня он дважды сверился с цифрами и только потом назвал диагноз вслух, будто проверял, не подводит ли его собственная голова. Я это видел, страх, что вместе с отравой из крови из него уходит и его дар. Но разбор он выстроил безупречно, ход за ходом, ни одного лишнего шага. Придраться было решительно не к чему.

— Денис, — окликнул я его, когда он уже взялся за ручку двери. — Постой.

Он обернулся.

— Ты так и не надумал? — спросил я. — Официально к нам. В команду. Со ставкой, с трудовой, со всем, что положено. Хватит уже ходить «независимым аудитором барона». Ты тут торчишь чаще, чем половина моих штатных. Что тебя держит?

Грач помолчал, разглядывая ручку двери, и краешек его губ дрогнул в чём-то, похожем на улыбку.

— Я и так считаю себя частью команды, — сказал он. — Тут дело не в бумажках, — он чуть пожал плечами. — Просто к официозу я пока не готов. Мне ещё нужно… кое-чему научиться. Пойму, что научился, тогда и приду с трудовой. А пока пусть будет… аудитор. Так спокойнее.

Чего именно ему не хватало, он не сказал, и допытываться я не стал. У каждого свой счёт к себе самому. Грач кивнул мне и вышел, тихо притворив дверь.

Я отписал назначение, отдал лист Зиновьевой и проводил глазами капельницу с преднизолоном, которую покатили в палату Марии. Чистая, понятная, выверенная медицина. Ни тени сомнения.

День покатился дальше своим чередом. Я обошёл тяжёлых, переписал назначения, поставил подпись под десятком карт, отбил атаку завхоза, который требовал немедленно решить судьбу прохудившейся крыши над процедурным крылом, успел проглотить в буфете холодный пирожок с капустой, запив его тем самым больничным кофе, который Ника называла отработанным мазутом, и к семи вечера почувствовал, что готов к нормальному ужину и человеческому сну.

Перед тем как выдохнуть, я набрал Нику.

— Ну? — сказала она вместо «алло». — Живой?

— Живой. А ты как?

— А я прекрасно, — в трубке слышался стук и шорох разворачиваемой бумаги. — Разбираю коробки. Ты не представляешь, сколько у нас, оказывается, барахла. Откуда оно берётся? Мы же только въехали. Нашла твою старую кружку с отбитой ручкой, ту самую. Хотела выбросить.

— Не смей.

— Так и думала. Оставила, — она хмыкнула. — Папа в саду копается с утра. Выписал из питомника какие-то кусты, теперь воюет с глиной. Говорит, к осени будет смородина. Давление в норме, таблетки пьёт, я слежу. Сегодня даже не ворчал ни разу, представляешь?

— Это подозрительно.

— Вот и я думаю, — она помолчала, и стук коробок затих. — Ты там сам-то ешь хоть что-нибудь? Или опять весь день на больничном кофе?

— Ем, — соврал я.

— Врёшь, Разумовский. По голосу слышу. Приедешь, накормлю. И не смей засыпать в ординаторской, у тебя дома кровать и беременная жена, между прочим.

Я улыбнулся в темнеющее окно.

— Скоро буду, — сказал я. — Часа через два. Доделаю и приеду.

— Жду. — И, помолчав: — Береги себя там, ладно?

Я положил трубку и какое-то время сидел в полумраке кабинета, и впервые за всю эту вязкую неделю в груди отпустило по-настоящему. Дом. Смородина к осени. Кружка с отбитой ручкой. Где-то там, за рекой, в новом доме копается в глине выздоровевший тесть и ждёт жена, у которой под сердцем растет мой ребёнок.

На правом плече знакомо завозились.

Я уже привычно открыл рот, чтобы отбрить Фырку какую-нибудь колкость про орех, который я ему так и не отдал и осёкся. Мех под щекой был не рыжий. Серебристый.

Айла сидела на моём плече, аккуратно сложив перепонки, и смотрела на меня круглыми чёрными глазами.

— Я теперь с тобой, Лукумон, — сказала она.

Я медленно повернул голову. Серебристая летяга сидела на мне так, будто сидела тут всегда.

— А где Фырк? — спросил я.

— Полетел за Шипой и Вороном, — спокойно ответила Айла. — На разведку, по их следу. Не злись на него, Лукумон. Он сам вызвался. Ррык не хотел его пускать, но рыжий упёрся.

Внутри у меня всё опустилось, а следом поднялась холодная злость. Сам вызвался. Полетел. По следу двух духов, которые ушли неделю назад и сгинули без единого знака. Никто меня не спросил. Никто не предупредил. Просто взяли и решили за моей спиной, кому куда лететь и кого мне не говорить.

— Значит, так, — медленно начал я, разворачиваясь к летяге. — А ну-ка, объясни мне, с каких это пор вы там, наверху, решаете…

Договорить я не успел.

Под потолком взвыла громкая связь, разорвав вечернюю тишину коридора:

— Красный код, палата сто пять! Красный код, палата сто пять!

Сто пятая. Мария.

Я вскочил, опрокинув стул. Айла вцепилась коготками мне в плечо, чтобы не слететь, и я понёсся по коридору, расталкивая попавшийся на пути столик с лотками, не разбирая дороги. Десять метров, поворот, ещё двадцать. Дверь сто пятой нараспашку, внутри уже мечется дежурная сестра, мониторы заходятся воем на одной непрерывной ноте.

Я влетел в палату и на мгновение застыл на пороге.

Марию выгибало дугой. Она хрипела, ловила воздух раскрытым ртом и не могла поймать, грудная клетка ходила ходуном, втягиваясь под рёбрами. По подбородку из угла рта тянулась струйка розовой пены, и с каждым судорожным вдохом её становилось больше. Бинты на руках и ногах набухли ярким, кровь шла из четырёх точек с удвоенной силой, проступала сквозь марлю, капала на простыню. А теперь к ней добавилась ещё и кровь изо рта, пенистая, лёгочная.

Монитор показывал сатурацию семьдесят два и падающую. Давление валилось.

— Кислород на максимум! — крикнул я, бросаясь к кровати. — Отсос сюда, живо! Тарасова и реанимационную бригаду в сто пятую!