Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 32

— Складно, — кивнула Зиновьева. — Только недоказуемо. Чувство в пробирку не нальёшь и под микроскоп не положишь. Давайте сперва исключим то, что измеряется. Коагулограмма, тромбоциты, факторы свёртывания. Будет кровь чистая, тогда и вернёмся к твоей психосоматике.

Спор пошёл по второму кругу, и в этом кружении была своя злая прелесть. Каждый тянул одеяло в свою сторону, каждый был отчасти прав, и ни один пока не попадал в цель.

Я слушал их и молчал, прислонившись к подоконнику.

И впервые за всю эту чёртову неделю что-то в груди у меня отпускало. Радулов, Серебряный, паутина Канцелярии, мёртвая тишина на линиях, мать, всплывающая по капле, весь этот мутный, безвыходный омут, в котором я барахтался семь дней, отодвинулся на шаг. А на его место встала она, красивая, честная медицинская загадка, у которой есть ответ. Просто этот ответ надо найти. И это я умел.

Я смотрел на доску. Тарасов был не прав, я нутром чуял, что девочка себя не режет, слишком настоящим был её страх. Зиновьева искала там, где искать положено, в крови, и в этом был резон. Грач задал верный вопрос, единственно верный, почему именно эти пять точек. Но ни у кого из них не сходилось одно, то, на чём спотыкался и я сам. Жжение.

Эта девочка чувствовала, как место будущей раны начинает гореть изнутри за час до крови. Ни фон Виллебранд, ни тромбоциты, ни васкулит так себя не вели. Кровь не предупреждает о себе зудом. А у неё, предупреждала. Где-то здесь, в этом жжении под кожей и в её исступлённой ночной молитве и пряталась разгадка, я это чувствовал. Только пока не видел.

— Версий три, — подвёл я итог. — Самоповреждение, коагулопатия, локальный васкулит. Дожимаем все. Тарасов, камеру в палату я не дам, это унизительно и преждевременно, но сестринский пост рядом и почасовой осмотр организуй. Зиновьева, на тебе вся кровь, выжми из неё всё. Грач, твой вопрос про географию, твой и есть, думай, почему ладони и ступни. Завтра жду гипотезы.

Команда зашевелилась, задвигала стульями, потянулась к планшетам и пробиркам, и в этом деловитом шевелении было что-то целительное для меня самого. Семь дней я не мог ничего, только ждать, сторожить да гадать, откуда прилетит. А тут лежало дело, понятное, моё. Я снова стоял во главе стола, перед доской с симптомами, в окружении людей, которые умели думать, и мир на делался простым и поправимым.

На плечо мне опустилась знакомая тяжесть. Фырк объявился из ниоткуда, уселся поудобнее, обвив хвостом мою шею, и оглядел исписанную доску с видом знатока.

— Слушай, двуногий, — сказал он мне в ухо, деловито почёсывая лапкой за ухом. — А я ведь соскучился. По вот этому всему. По нашим ребусам. Хорошая загадка, чистая, без всякой вашей астральной мути и имперских заморочек. Кровь из ниоткуда. Огонь под кожей. Четыре точки, — он причмокнул, будто пробуя загадку на вкус. — Давно мы с тобой ничего этакого не грызли. Соглашайся, а?

Я усмехнулся про себя и едва заметно кивнул.

— Согласен, — сказал я тихо. — Ищем дальше.

Глава 12

Девушка на кушетке прижимала перебинтованные кисти к груди и смотрела на меня так, будто я уже занёс над ней что-то острое. Бледная до синевы под глазами, в серой холщовой рубахе послушницы, из-под подола торчат босые ступни, тоже схваченные бинтом на подъёме. Сквозь марлю на правой ладони проступило бурое пятно размером с пятак. Свежее.

— Сестра Мария, — я придвинул табурет и сел, чтобы оказаться с ней вровень, а не нависать. — В миру — Мария Соколова, так в карте записано. Верно?

Она кивнула, недовольно поджав губы.

— Хорошо. Сейчас мы возьмём у вас кровь. Много, из вены, несколько пробирок, это не больно и не страшно, обещаю. А потом будем смотреть, что у вас в этой крови не так. Договорились?

У меня над левым плечом кто-то завозился, и в ухо пополз знакомый ехидный треск.

— Договорились, ага. Ты ей ещё леденец пообещай, двуногий. Кровь у неё из ниоткуда хлещет, а ты тут расшаркиваешься. Берём пробы и за дело, пока загадка не протухла.

Фырк сидел на плече, свесив хвост мне на лопатку и пожирал глазами бурое пятно на бинте с тем самым гастрономическим вожделением, с каким обычно смотрел на чужую тарелку с пельменями. Я его проигнорировал.

Я осторожно взял её правую руку и стал разматывать бинт. Мария вздрогнула, но руки не отняла. Под марлей, на подушечке ладони, набухала тёмная капля. Кожа вокруг была чистая, без ранки, царапины или следа от иглы. Я промокнул каплю сухой салфеткой, и спустя несколько секунд на том же месте, из той же гладкой кожи, выступила новая.

Я перевернул кисть, осмотрел тыльную сторону ладони, ногтевые валики, складки между пальцами. Нигде ни сыпи, ни синяков, ни мелких кровоизлияний, которые рассыпались бы по всему телу, рухни свёртывание целиком. Только четыре аккуратные мокнущие точки, по одной на каждой ладони и на подъёме каждой стопы, расставленные с симметрией.

Голова сама собой включилась в работу. Откуда кровь, если кожа цела? Либо стенка сосудов перестала держать и пропускает её наружу, и тогда это васкулит, поломка проницаемости. Либо самих тромбоцитов, тех клеток, что затыкают в сосуде любую брешь, осталось так мало, что кровь просачивается всюду, где капилляр подходит близко к поверхности. И то и другое ловится обычным анализом. Пробирки и расскажут.

— Мария, — я наложил бинт обратно. — Когда это началось? В первый раз когда заметили?

— Недели две назад, — тихо сказала она. — Сперва на ладони. Проснулась, а на простыне пятнышко. Подумала, оцарапалась во сне. А потом и на другой руке. И на ногах.

— Падали, ударялись? Кололи руки чем-нибудь, работали с инструментом?

— Нет, — она мотнула головой. — Я в трапезной послушание несу. Ножи там, конечно, но я не резалась, я бы запомнила.

— Лекарства принимаете? Травы, настойки, что в обители дают?

— Ничего. Матушка-настоятельница не велит. Только молитва да поклоны.

— А в роду никто кровью не страдал? Синяки на пустом месте, дёсны кровят, царапина подолгу не унимается?

— Не знаю, мастер-целитель. Я сирота, с семи лет при монастыре.

Я кивнул и отметил про себя, травмы нет, лекарств нет, семейный анамнез пустой. Спонтанная кровоточивость у молодой здоровой девушки на ровном месте. Тело само загнало меня в узкий коридор версий, и пробирки должны были сказать, какая из них верна.

— Семён, — я поднялся. — Александра. Берём стандартный гематологический пакет. Общий анализ с формулой, тромбоциты, коагулограмма, протромбин, АЧТВ, фибриноген, время кровотечения. Дальше иммунология, антинуклеарные антитела, скрининг на системную красную волчанку, маркеры васкулитов. И мазок крови я хочу посмотреть глазами, а не только цифры в распечатке.

Зиновьева, стоявшая у двери со скрещёнными на груди руками, вскинула бровь.

— Полный разворот? По девочке с кровоточащими руками?

— По девочке, у которой кровь идет из неповрежденной кожи в четырех симметричных точках, — я нашёл взглядом перебинтованные ступни. — Ладони и подъемы стоп. Такое само не заводится. Либо свертывание сломалось, либо сосуды, либо это бьет по ней изнутри чем-то, чего я пока не вижу. Я хочу знать, чем именно, прежде чем гадать.

Семён уже катил к кушетке столик с укладкой, разворачивал жгут, негромко приговаривал что-то Марии, без лишних слов, так, как я сам учил его говорить с теми, кто боится иглы. Девушка следила за его руками и понемногу отпускала собственные перебинтованные кисти от груди.

— Сожмите вот так кулачок, — попросил Семён. — Умница. Совсем чуть-чуть кольнет.

Я смотрел, как наполняется первая пробирка и поймал себя на дурацкой мысли, что за неделю мёртвой тишины на линиях, без единой атаки и без единого знакомого лица в толпе, я почти разучился радоваться простой работе. А вот сейчас, над укладкой и пробирками, что-то отпускало. Здесь была честная задача. Кровь, цифры, тело. Ни Канцелярии, ни астральных линий, ни Радулова, растворившегося в воздухе. Просто больная девочка, которую надо вытащить.