Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 29

— Я всё думаю про неё, — сказала Лена тихо, глядя в тёмную поверхность чая. — Про Анну. Какая она там, внутри, на самом деле.

Все притихли. Семён остановился с чайником в руке.

— Я ведь думала, там выжженное поле, — продолжила Лена, не поднимая глаз. — После десяти лет под гнётом, после всего, что с ней творили. Думала, увижу руины, пепел. А там не руины. Там она живая. Она все эти годы не лежала пластом, она дралась. Сама с собой, в полной темноте, без капли надежды, что кто-нибудь придёт, вытащит и не сдалась. Я никогда в жизни не видела, чтобы человек так держался за себя из последних сил.

Семён молчал.

— Знаешь, на что это похоже? — она подняла наконец глаза, и в них стояли слёзы, которых она не замечала. — Будто ныряешь в чёрную воду, всё глубже, и думаешь, что под тобой одна муть да тина. А там, на самом дне, горит огонёк. Маленький, упрямый. Его сто раз заливали, а он горит. Это и есть она, Анна. Я коснулась его и мне стало стыдно, что хоть на миг успела решить, будто она сдалась.

Семён придвинулся ещё ближе, не зная, чем тут поможешь, и оттого просто был рядом. Зиновьева отвернулась к тёмному окну, и по тому, как часто она заморгала, было видно, что ее зацепило. Тарасов отложил карты.

— Ты сама-то как, Лен? — спросил Семён тихо. — После такого ныряния. Ты ведь не аппарат.

— Не знаю, — честно ответила она. — Холодно мне. И руки будто чужие. Но это пройдёт, наверное, — она через силу улыбнулась. — Бывало и хуже.

Она помолчала, пальцы её сжались на кружке крепче, побелели в костяшках.

— И ещё одно я там увидела, — проговорила она совсем тихо. — На самом дне, под её собственной Искрой. Клетку. Сплетённую из серебряных корней, как сосуды под кожей. А внутри той клетки, тень. В форме человека, но не человек, нет. И эта тень кормила Анну. Своей собственной кровью, по капле, изо дня в день. Чтобы та не просыпалась. Все эти десять лет.

В ординаторской стало очень тихо, слышно было, как тикают часы над дверью.

Ответить на это никто не нашёлся. Зиновьева переглянулась с Тарасовым, Тарасов с Семёном, и в этих взглядах стоял один и тот же вопрос, на который ни у кого из них не было ответа. Клетка из живых серебряных корней.

Тень в человеческий рост, что поит спящего своей кровью, лишь бы тот не открыл глаз. Это не ложилось в их медицину, ни в ту скромную магию, которую они знали по службе, и каждый понимал, что заглянул сейчас краешком глаза в чью-то очень старую и очень страшную тайну, которая их всех ещё переживёт.

— Это надо рассказать Илье Григорьевичу, — тихо проговорил Тарасов. — Про клетку, про тень. Может, ему это о чём-то скажет.

— Скажешь утром, — отозвалась Зиновьева. — Сейчас не до того. Ему сегодня не загадки разгадывать, ему мать держать.

Один Грач ни с кем не переглядывался. Он сидел всё так же на краю дивана, катал в пальцах сигарету и внимательно смотрел на Лену, очень внимательно, будто откладывал в памяти каждое её слово про клетку и про тень, слово в слово, чтобы после пересказать без единой ошибки кому-то ещё.

Семён положил руку Лене на плечо, молча, без слов. Лена не отстранилась, наоборот, чуть прислонилась к этой руке виском.

Так они и сидели тесным кругом под приглушённой лампой, вымотанные до самого дна, перепачканные чужой и своей кровью, не понимающие и половины того, что свалилось на них этой ночью.

Но сидели вместе, плечом к плечу, и круг держался, не размыкался. Семья, которая выстояла. А командир их в эту самую минуту дежурил в разгромленном боксе, считал её вдохи, один за другим, до рассвета.

Глава 11

Неделя прошла, и буря, которую я ждал каждую ночь, так и не разразилась.

Я готовился к худшему. Спал вполглаза, держал у кровати телефон с прямой линией на пост охраны, по три раза за ночь спускался в реанимацию проверить, не плавится ли воздух над кроватью матери.

Ждал астральных ударов, ждал людей в чёрном через забор, ждал самого Радулова на пороге. А вместо этого на Муром опустилась непроницаемая тишина, как вата. Радулов словно растворился в воздухе.

Ни одной атаки, ни одного знакомого лица в толпе, ни единой зацепки. Линии молчали. И эта тишина пугала меня сильнее любого штурма, потому что я слишком хорошо знал, чем она кончается.

Мать приходила в себя мучительно медленно. Короткие окна ясности, когда она следила за мной глазами и слабо сжимала пальцы, сменялись долгими часами стеклянного взгляда в потолок, и угадать, когда придёт следующее окно, никто не мог.

Дважды за неделю окна были долгими, минут по тридцать. В эти полчаса она следила за нами осмысленно, выполняла простые просьбы, а один раз даже попыталась сама поднести к губам поильник, пролила, расстроилась чуть не до слёз, и это её «расстроилась» обрадовало меня сильнее, потому что расстроиться может только живой человек, а не лоскутное одеяло.

Меня она по-прежнему сторонилась, стоило мне попасть в её поле зрения, как в глазах привычно мелькала тень, и я отступал за спинку стула, говорил ровно и безлично. А на голос Шаповалова она оборачивалась спокойно, без страха, как оборачиваются на что-то хорошо знакомое. Он этого, кажется, даже не замечал. От меня же это не укрылось, и я молчал.

Лена после той ночи сделалась сама не своя. Внешне с ней было всё в порядке, на здоровье не жаловалась, давление выровнялось, кровь из носа больше не шла. Но она замолчала.

Стала ещё тише, чем была, подолгу смотрела в одну точку перед собой, будто прислушивалась к чему-то, чего никто, кроме неё, не слышал, вздрагивала, когда её окликали. Я списывал это на отходняк после контакта и держал её под наблюдением. Сказать по правде, у меня просто не доставало рук разбираться ещё и с этим.

Один раз я застал её в ординаторской одну, в сумерках, без света. Она сидела за столом, смотрела в тёмное окно, и губы у неё чуть шевелились, будто она тихо с кем-то говорила. Я окликнул, она вздрогнула, обернулась, и на мгновение в её глазах не было узнавания, как у Анны в плохие минуты. Потом моргнула, натянула улыбку, сказала, что задумалась, и ушла. Я постоял, поглядел в то же окно. За ним был обыкновенный больничный двор.

Ничего. Я сказал себе, что это усталость после контакта, и почти в это поверил.

Дома мы с Никой потихоньку обживались. Дом у реки, который мы так долго выбирали и который наконец стал нашим, был непривычно большим и тихим. Ника раскладывала по полкам книги, которые не успела разложить после переезда, прислушивалась к своему токсикозу, клала ладонь на живот и делала вид, что всё у нас как у людей.

Я подыгрывал. Мы оба знали, что это иллюзия, но иллюзия была нужна нам обоим, чтобы не сойти с ума, и мы её берегли.

В тот единственный спокойный вечер за неделю мы ужинали на кухне, среди нераспакованных коробок, и Ника, ковыряя вилкой в тарелке, к которой так и не притронулась из-за токсикоза, вдруг сказала:

— Знаешь, Разумовский, я поймала себя на дикой мысли. Что вот это, — она обвела вилкой кухню, коробки, нас двоих, — и есть нормально. Дом, ужин, мы. А вся остальная твоя жизнь, Канцелярия, духи, мать с астральной защитой, отец, который где-то точит нож, это морок, который вот-вот развеется.

— А если наоборот? — спросил я. — Если морок, это дом и ужин, а та жизнь настоящая?

— Тогда я выбираю морок, — она привычным уже жестом положила ладонь на ещё плоский живот. — И буду держаться за него зубами. И ты держись, слышишь? Ты обещал беречь себя. Нам теперь есть ради кого.

Я пообещал. Я в тот вечер много чего ей наобещал, почти всё это было неправдой, и мы оба это знали, и оба делали вид, что нет.

А единственным, что отравляло эту хрупкую тишину, была Канцелярия.

Серебряный не уехал. Он разместил свою опергруппу в крыле, которое Кобрук выделила ему скрепя сердце, и менталисты Балкова теперь мозолили глаза по всей больнице, в коридорах, в столовой, у входа в реанимацию.

А сам Магистр, вместо того чтобы убраться в свою Москву, остался и принялся плести паутину прямо здесь, у меня под носом. Я не знал точно, что он плетёт. Но кожей чувствовал, как тянутся нити.