Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 24

Дальше всё встало на места быстро, без лишних слов.

Шаповалов сунул мне в руку шприц с атропином, второй взял себе. Мониторы молчали, и пульс я собирался ловить пальцами на сонной, по-старинке, на глаз и на ощупь. Балков с двумя менталистами встал у входа, на подстраховке, готовый по слову Серебряного снять купол и тут же поставить заново. Семён увёл Зиновьеву и Тарасова на шаг назад, к стене, и я был этому рад, лишним телам в этой комнате делать было нечего.

Серебряный встал у самого купола, лицом к кровати. Лену поставил рядом, чуть позади себя, взял за руку, переплёл пальцы, крепко, как держат то, что боятся упустить. Свободной ладонью он показал Балкову, давай.

Купол сняли.

И комнату повело.

Пол ушёл из-под ног, стёкла в перегородке завизжали, с потолка посыпалась крошка побелки. Я успел упереться плечом в стену и устоял. Хихиканье вернулось в череп с удвоенной силой, и в нём прорезалась злость.

«Не лезьте», — голос больше не ленился. «Я предупреждала вас по-доброму. Один раз».

Серебряный пошёл вперёд. Телом он стоял на месте, упёршись ногами в ходящий ходуном пол, а шёл туда, внутрь, куда мне за ним было не ступить. Я видел только, как каменеет его лицо и как по виску ползёт капля пота. Лена закрыла глаза. Пальцы их сцепленных рук побелели.

— Холодно, — проговорила Лена, не открывая глаз, чуть отстранённым голосом. — Очень холодно там, где она. Мы идём напролом. Она сильная, страшно сильная, держит весь периметр разом… Гоним её внутрь. Теснее. Гоним.

Голос в голове закричал. Слов в этом крике не было, одна голая ярость, и от неё у Шаповалова потекла кровь из носа, а Зиновьева у стены охнула и схватилась за виски. Я стоял у кровати, в полушаге от Анны, сквозь которую всё это било, держал шприц наготове и ждал команды. Это ожидание оказалось худшей работой, какая мне выпадала за всю жизнь, стоять столбом и ждать, пока другие воюют за твою мать, а ты не можешь ничего, кроме как не выронить иглу.

Бокс тряхнуло так, что с потолка сорвало плафон, и он разлетелся вдребезги у самых моих ног. Где-то за стенкой, в общем зале реанимации, надрывно запищал монитор соседнего больного, за ним другой. Тряска шла волнами по всему отделению, и я знал, что в палатах сейчас просыпаются, скатываются с коек тяжёлые люди, которым нельзя вставать и волноваться.

— Она вырывается! — Лена качнулась, и Серебряный перехватил её руку крепче. — Сильнее давит, не пускает нас глубже… держит верх… Я её теряю!

— Не теряешь, — Серебряный говорил сквозь зубы, не открывая глаз. — Дыши. Веди меня дальше. Ещё немного.

Лена повела его дальше. Лицо её заострилось, осунулось за одну минуту.

— Глубже… она огрызается и хочет нас стряхнуть… держим… — выговаривала Лена через силу, рывками. — Ой, как держит. Цепляется за всё, до чего дотянется, за любой страх и любую боль. Грязно дерётся.

За стенкой кто-то закричал, проснувшийся, испуганный тряской, звоном стекла и чужими голосами в ночи. Затопали шаги дежурной смены по коридору. Мир за стенами этого бокса жил своей перепуганной жизнью, а мы вчетвером тонули в том, чего тот мир не видел и понять бы не смог.

— Лену надо вытаскивать! — Семён рванулся было от стены, но Тарасов поймал его за плечо и удержал. — Глеб, пусти! У неё кровь сейчас пойдёт!

— Стой, — глухо сказал Тарасов. — Оборвёшь связь, убьёшь обоих. Она сама велела не лезть.

Лена держалась. Колени подломились на миг, она было осела, но Серебряный вздёрнул её за руку, она выпрямилась, бледная как полотно, с двумя дорожками крови от ноздрей до подбородка.

— Я в порядке, — выдохнула она, и было слышно, что это неправда. — Идём дальше. Я с вами. Веду.

«Упрямые», — прошелестело в черепе, уже без смеха, с одной холодной злобой. «Все вы тут упрямые. Ну так слушай, сынок. Загоните меня в угол, я уйду. А тело твоей матери останется лежать пустым, как сброшенная кожа. Подумай хорошенько, чего ты добьёшься».

Я знал эту песню. Загнанный зверь всегда грозится спалить нору, лишь бы выторговать себе щель наружу. Я стиснул шприц и не сдвинулся.

— Не слушайте её, — выдохнула Лена, будто поймала разом и голос, и мою мысль. — Она боится. Впервые за всё время боится по-настоящему. Мы её дожимаем — Мы близко, — Лена сглотнула кровь, поморщилась. — Приготовьтесь. Уже скоро.

Я перехватил шприц поудобнее, нащупал большим пальцем поршень. Шаповалов встал с другой стороны кровати, зеркально мне, прижав салфетку к собственному носу и не сводя глаз с лица Анны.

Серебряный сделал ещё одно невидимое усилие, и я увидел, чего оно ему стоило. На его шее вздулись жилы, рубашка на спине промокла насквозь, между лопаток темнело пятно. Воздух перед кроватью качнулся и подался, плотный поток, что бил из тела, на миг прогнулся внутрь, и Серебряный с Леной, не сдвинувшись с места телами, ввалились куда-то глубже. Лена заговорила быстрее.

— Мы вошли. Прорываемся. Я её вижу, она вся как костёр на ветру, мы её обкладываем, теснее, теснее… — она запнулась. — Ого.

Тихое, изумлённое слово вырвалось у неё само, и от него все в комнате замерли.

Лена молчала. Лицо её под закрытыми веками застыло.

— Что там? — я подался к ней через кровать. — Лена, говори. Что ты видишь? Говори, не молчи!

— Этот голос… — она выговаривала медленно, словно не доверяла собственным словам. — Эта сила наверху, которая нас держит, — это не Искра Анны. Совсем не она. Это что-то другое, чужое. А Искра Анны… она глубже. Гораздо глубже, под всем этим, на самом дне, — голос у Лены сорвался на изумлённый шёпот. — Вот она. Я её вижу. Вот она!

Серебряный, не открывая глаз, молчал. Он только сделал ещё один шаг вперёд, туда, вглубь, и его лицо перекосило от натуги.

— Я не понимаю, — Шаповалов переводил взгляд с Лены на меня. — Что значит не её? Чья тогда?

Я не ответил, потому что не понимал сам. Я смотрел на спокойное, спящее лицо матери, под которым шла невидимая война на два фронта, и впервые за всю эту ночь не имел даже догадки, с чем мы воюем.

— Она сражается, — выдохнула Лена. — Искра Анны. Она поднимается со дна и пытается погасить ту, верхнюю, которая нас всех держит и водит за нос. Анна на нас не нападала, понимаете? Она всё это время билась сама, против того, что в ней засело, а мы приняли удары на свой счёт. И сейчас она рвётся наружу изо всех сил. Только верхнее сильное, оно не пускает, давит её обратно вниз…

Лена задохнулась, мотнула головой, и капля крови сорвалась с её подбородка на линолеум.

— Серебряный давит сверху, Анна снизу, мы зажали ту, среднюю, с двух сторон, — частила она. — Зажали! Ещё немного, ещё чуть-чуть, она истончается…

— Стой, — прохрипел Серебряный сквозь стиснутые зубы, и это были первые его слова за всю битву. — На месте. Стой!

Он издал короткий хриплый звук, последнее усилие. Пол под нами загудел в последний раз, на самой высокой, нестерпимой ноте, и стёкла в перегородке лопнули окончательно, осыпавшись на линолеум.

— Сейчас! — закричала Лена. — Илья, сейчас!

Я не думал. Рука сделала всё сама, как делала тысячу раз. Я поймал пальцами порт катетера на предплечье Анны и вогнал поршень до упора, отправляя атропин в вену.

И всё стихло.

Разом, будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Ушёл гул, ушло давление, ушло хихиканье из черепа. Воздух над кроватью улёгся и снова стал просто воздухом. Серебряный пошатнулся и едва успел подхватить оседающую на пол Лену. Зиновьева с Семёном кинулись к ней, подхватили, опустили на пол бережно, и Зиновьева тут же зажала ей нос платком. Лена дышала, и это было сейчас главное. В наступившей тишине я слышал только стук собственного сердца да тихий, обыкновенный, человеческий вздох с кровати.

Анна пошевелилась. Веки её дрогнули и поднялись. И мать посмотрела прямо на меня. Посмотрела и не сказала ни слова.

Я оказался у кровати в один шаг. Лекарь во мне отодвинул сына в сторону, потому что сын сейчас был бесполезен, а лекарь мог хоть что-то делать руками.