Лекарь Империи 22 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 2

Горка кешью, простоявшая там двое суток, исчезала с хрустом, слышным только мне, и темп этого хруста сообщал, что некоторые члены команды относятся к воскрешению пациентов значительно спокойнее остальных.

— Варианты, — сказал я и сел. — Любые. Сейчас этап, когда глупых не бывает.

— Стазис, — Зиновьева начала первой, и по тому, как чётко она формулировала, я понял, что вариант она обдумывала ещё до моего приезда, просто применительно к трупу. — Состояние стабильно, программа консервации завершена, деградации тканей нет. Оставляем как есть, охраняем, а сами разбираем суррогат по молекуле. Перфторуглеродная основа — это химия, у химии есть антидоты. Найдём реагент, который разберет решётку, и вернём его без единого разреза. Месяц, два, полгода. Он подождёт, ему теперь торопиться некуда.

— Ему некуда. Искре есть куда, — я пересказал им оценку Айлы: запертый огонь тускнеет, горизонт от месяца до года, точнее не считается. — Полгода лабораторной работы против срока годности, которого мы не знаем. И второе, главное. Эту программу кто-то написал. Тот, кто умеет запечатывать Искру в человека, умеет её и извлекать, и я очень не хочу проверять, что произойдёт раньше наш антидот или его визит за грузом. Стазис означает, что мы сидим на чужом складе и ждём хозяина.

— Тогда механически. — Семён подался вперёд. — У оболочки кальцинированная структура. Раздробить её. Ультразвуком, как камни в почках, литотрипсия по площадям. Освобождаем грудную клетку, дальше работаем с тем, что под ней.

— Чем литотрипсия заканчивается в почке?

— Осколками… — Семён осёкся. — Осколками, которые выходят естественным путём. Которого здесь нет. Мы получим тонну каменной крошки в средостении, поверх миокарда, и каждый осколок будет потенциальным ножом при первом же сокращении сердца.

— Именно. Дробить камень над работающим органом нельзя, его можно только снимать.

Я встал и подошёл к доске, на которой ещё жили перечёркнутые гипотезы этой ночи. Стирать их я не стал, взял маркер и начал писать рядом.

— Поэтому делаем вот что, — продолжил я. — Доступ через продольную стернотомию, осциллирующей пилой, как обычная, только медленнее, по плотности это уже остеотомия по граниту, пила будет греться, Захар Петрович, с вас охлаждение физраствором непрерывно. Дальше камеры. В Измире я снимал кальцинированный панцирь с сердца при констриктивном перикардите. Потому что у племянника Султана перикард был как яичная скорлупа, и она отошла. Здесь скорлупа толще и лежит на самом миокарде, но принцип тот же, найти слой, войти в него и снимать пластами, миллиметр за миллиметром, не вскрывая полостей. Под панцирем, если Айла и Лена правы, живой миокард в анабиозе. Запускаем его изнутри прямой стимуляцией и открытым массажем. Дефибрилляция на открытом сердце, по обстановке. И сразу контур.

— Контур на чём? — спросил Тарасов. — У него в сосудах суррогат. Мы запустим сердце, и оно начнёт гонять по телу ту самую дрянь, которая его законсервировала.

— Поэтому параллельно поставим ЭКМО с гемообменом. Вымываем суррогат, замещаем донорской кровью и плазмой, постепенно, контролируя, чтобы алхимическая программа не получила повода для второй консервации. Барон уже звонил во Владимир: Кормилин выезжает с перфузионной бригадой, к завтрашнему утру контур будет собран и заправлен. Запас крови его группы Зиновьева заказывает сегодня.

— Группу мы знаем хотя бы? — мрачно спросила Зиновьева. — Его «кровь» в пробирке ведёт себя как минеральное масло.

— Костный мозг живой, типировать можно по аспирату стернальной пункции, он у вас в лаборатории с позавчера, — я дописал схему и повернулся. — Теперь юридическая часть, и слушайте внимательно, потому что это касается каждого. На пациента существует констатация смерти. Документ правильный, отменить его задним числом нельзя. Резать человека с таким документом в карте — это статья для всех присутствующих. Поэтому, пока вы переваривали новости, я составил акт повторного осмотра: отсутствие трупных пятен на исходе третьего часа, отсутствие классического окоченения, температура тела стабилизировалась вместо трупной кривой падения, периферические ткани сохраняют тургор. Вывод акта — достоверные признаки биологической смерти отсутствуют, состояние не описано реестром Гильдии, пациент переводится в статус «жизнеугрожающее состояние неустановленной природы». Эксперт Гильдии прибыл в десять, ознакомился, час звонил во Владимир и уехал злой, как оса. Барон дожал формальности через округ: разрешение на лечебные мероприятия получено. Под мою личную ответственность, с формулировкой «все последствия вмешательства мастер-целитель Разумовский принимает на себя единолично».

— Единолично у вас не выйдет, — заметил Коровин от двери. — Резать-то всемером будем.

— Резать будем всемером, отвечать буду я, и это обсуждению не подлежит, — я положил маркер. — Вопросы по плану?

Вопросов набралось на сорок минут — хороших, злых, по делу: Тарасов требовал протокол анестезии для пациента, которому нечем разносить анестетик, и мы сошлись на том, что индукция пойдёт в тот момент, когда появится кровоток, способный её нести; Зиновьева выбила себе право вето на скорость гемообмена; Грач молчал и записывал. К полудню план стоял на доске целиком, со схемой, таймингом и фамилиями напротив каждого этапа.

И вот тут я почувствовал собственные ноги.

Они дрожали. Мелко, в бёдрах, дрожью мышц, которые честно предупреждают, что лимит исчерпан. За спиной остались операция на стволе мозга, суд на Луне, бункер, восемь часов перелёта и эта ночь.

Худшее, что я мог сделать для пациента в анабиозе, — встать к его открытому сердцу вот с такими ногами и с мозгом, который уже дважды за утро терял начатую фразу.

— Оперируем завтра, — сказал я. — В девять. Сегодня всем спать. Это распоряжение номер один. Пациент стабилен настолько, насколько вообще бывает стабилен камень, охрана у дверей процедурной будет. Мне завтра нужны ваши руки и ясный мозг. Мой, к слову, тоже. Я посплю здесь, в Центре, и горе тому, кто разбудит меня без остановки сердца. Повторной, я имею в виду.

— А если он… — Семён покосился в сторону процедурной. — Если программа…

— Если что-то изменится, мы узнаем первыми. — Я кивнул на шкаф, где Фырк дохрустывал остатками кешью. — У пациента самая дорогая сиделка в Империи. Триста лет стажа.

— Двуногий, — отозвался Фырк с набитым ртом, — за такие слова с тебя миндаль. Сиделкой я ещё не работал. Учти, петь колыбельные камню я отказываюсь.

Команда расходилась медленно, оглядываясь на доску, и в дверях даже образовалась небольшая пробка. Грач уходил последним. У порога он остановился, посмотрел на свежие строки плана поверх ночных перечёркнутых гипотез, и губы его шевельнулись без звука. Что он сказал себе, я не разобрал.

Уже позжа я пришел в реанимацию.

У дверей бокса дежурили двое менталистов. Молодые, с одинаково цепкими глазами, при моём приближении оба сделали полшага в стороны, открывая проход.

Внутри пришлось переступить через Ррыка. Лев лежал поперёк входа, заняв собой весь дверной проём по астральной диагонали, приоткрыл один глаз, удостоверился, что это я, и глаз закрыл.

— Хорошая служба, — сказал я ему вполголоса. — Образцовая.

— Сменщиков нет, — пророкотал Ррык, не открывая глаз. — Жалование кешью принимает Фырк. Не отвлекай, смертный, я охраняю.

Ника сидела у кровати на низком стуле и расчёсывала Анне волосы. Делала она это медленно, маленьким гребнем, разбирая прядь за прядью, и одновременно рассказывала спокойным голосом про наш дом — про то, что крыльцо рассохлось за лето и ступенька теперь поёт на третьем шаге, про куст смородины, который разросся до размеров медведя.

Старая фельдшерская школа: с пациентом без сознания говорят, потому что слух уходит последним и возвращается первым. Монитор над кроватью держал семьдесят четыре, аппарат дышал в режиме поддержки, и на простыне у руки Анны лежал гребень со следами седых волос.

— Динамика? — спросил я, проверяя глазами дренаж.