Бесплодная истинная для распутного дракона (СИ) - Эльсворд Леона - Страница 58

- Жив? - спросил он.

Сар, сидевший рядом, сказал:

- Кто именно? Ребенок или ты?

Мальчика назвали Норен. Мила светилась счастьем. Ателье «Лунная нить» стало известным в трех королевствах. Она шила для королев, принцесс, простых девушек, невест, детей, воинов и даже однажды создала крошечный жилет для Сара.

- Я не буду это носить, - заявил он.

Лириэль посмотрела на него.

- Будешь.

Он носил. Агата родила через несколько месяцев после Милы. Девочку. Элиас плакал так, будто впервые в жизни увидел младенца, хотя уже успел стать дядей, отчимом и королем.

- Она такая маленькая, - шептал он.

Агата, уставшая, счастливая, улыбнулась:

- Дети обычно такими рождаются.

- Она совершенна.

Вейла и Ниоль спорили, кто будет первой держать сестру. Элиан Альрик и Селена Илана пытались заглянуть в колыбель, а лисята Сара уже обнюхивали пеленки, пока Лириэль не увела их строгим взглядом.

Прошло еще время. Жизнь стала шумной. Безумной. Полной. Иногда я стояла на балконе Ольцега и смотрела вниз. На верхний город, где смеялись люди. На порт, куда приходили корабли. На сады, где бегали дети и лисята. На врата подземного королевства, где Велунари больше не спали. На Эйру за морем, где мой муж учился быть королем без жестокости. На брата, который правил народом, но все еще смеялся как мальчик, когда его дочь хватала за нос. На Милу, счастливую в своем ателье.

На Роэна, который носил сына так осторожно, будто тот был хрупким артефактом. На Агату, чья улыбка стала мягкой и свободной. На родителей, которые сидели в саду под Экдрасилем, держась за руки. И на своих детей. Элиан Альрик бежал впереди с деревянным мечом, за ним Селена Илана с лунной лисичкой на руках, а позади Сар орал:

- Не учите моих детей плохому!

- Они сами учатся! - кричал мой сын.

- Это худшее оправдание!

Эрик подошел ко мне сзади и обнял.

- Опять смотришь на королевство?

- На семью.

Он поцеловал меня в висок.

- Это одно и то же?

Я улыбнулась. Когда-то я очнулась на холодном полу, с кровью на губах и чужим телом, в мире, где меня считали ошибкой. Теперь у меня были имя, дом, народ, брат, родители, дети, любовь и столько шумного счастья, что иногда сердце не выдерживало и начинало болеть от полноты. Я накрыла руки Эрика своими.

- Да, - сказала я. - Теперь это одно и то же.

Внизу Сар снова завопил, потому что один из лисят стащил королевскую ленту и унес ее в фонтан. Дети смеялись. Луна поднималась над Ольцегом. И Лунный Двор больше не спал.

Эпилог

Семнадцать лет спустя

Ольцег просыпался медленно. Сначала - море. Оно всегда было первым. Еще до света, до голосов, до шагов в коридорах. Серые волны мягко били о скалы под утесом, оставляя на черном камне белые следы пены.

Ветер поднимался с воды, нес запах соли, мокрого вереска и серебряных цветов, что уже много лет росли вдоль дороги к поместью. Потом просыпался дом.

В высоких окнах вспыхивал лунный свет, хотя солнце еще только собиралось подняться из-за горизонта. В коридорах тихо звенели стены, приветствуя новый день. Старые портреты в галерее светлели, будто предки приоткрывали глаза. Камины сами разгорались мягким серебристым пламенем. В детской, которая уже давно перестала быть детской, но почему-то все еще хранила запах молока, лаванды и смеха, колыхались занавески. А потом просыпался Лунный Двор.

Под землей, глубоко под корнями Экдрасиля, загорались реки. Башни из черного камня и серебряного стекла ловили первый отблеск магических кристаллов. На площадях открывались лавки. Дети Велунари бежали в школы, где изучали историю не как легенду о погибшем народе, а как память о тех, кто выжил. Музыканты на мостах настраивали серебряные арфы. Сады распускались без солнца, питаясь лунной водой и теплом живой земли. Королевство больше не спало - оно жило. Лиараэль Веларис-Ривенфолл стояла на балконе верхнего поместья, завернувшись в тонкую шаль цвета рассветного тумана, и смотрела, как над морем поднимается солнце.

Семнадцать лет прошло с тех пор, но иногда ей казалось, что все случилось вчера. Холодный пол. Кровь на губах. Чужие руки на горле. Дом Ашфордов, где она когда-то почти забыла, как дышать. А иногда та жизнь казалась сном, принадлежащим другой женщине. Той, которую звали Элирой. Той, что считала себя пустышкой, ошибкой, брошенной женой. Лиараэль больше не была ею. И все же не забывала ее. Потому что именно та сломленная женщина однажды поднялась с пола. И сделала первый шаг к свободе. Дверь на балкон тихо открылась.

- Ты опять встала раньше солнца.

Голос Эрика за семнадцать лет стал глубже. В нем появилось больше королевской усталости, больше силы, больше спокойствия. Но когда он говорил с ней, в нем все еще звучала та самая нежность, от которой у нее когда-то сбивалось дыхание на палубе «Лунной тени». Лиараэль улыбнулась, не оборачиваясь.

- А ты опять делаешь вид, что не проснулся только потому, что я ушла из постели.

Эрик подошел сзади и обнял ее. Его руки легли ей на талию так привычно, так правильно, будто они стояли так каждое утро все эти годы. Хотя, если честно, почти так и было.

- Я король Эйры, - тихо сказал он ей в волосы. - Мне положено просыпаться из-за государственных дел.

- Государственные дела теперь пахнут лавандой и ходят босиком на балкон?

- Мои любимые - да.

Она рассмеялась. Он поцеловал ее в висок. Внизу, в саду, уже слышались голоса. Громкий смех. Топот. Чей-то возмущенный крик.

- Сар, верни это немедленно! - раздался юный женский голос.

Лиараэль закрыла глаза.

- Селена.

- Определенно.

- И что он опять украл?

Эрик наклонился через перила.

- Кажется… корону.

Лиараэль тоже посмотрела вниз. По садовой дорожке мчался серебристый лис - уже не такой юный, но все еще наглый и невероятно пушистый. В зубах он держал тонкую тренировочную корону из серебряных ветвей. За ним бежала Селена Илана, семнадцатилетняя принцесса Эйры и Лунного Двора, с рыжевато-серебристыми волосами, заплетенными в тяжелую косу, в темных тренировочных брюках и с мечом в руке. За Селеной бежали трое лисят, хотя лисятами их уже давно нельзя было назвать. Потомки Сара и Лириэль превратились в быстрых, вредных, умных созданий, которые считали своим священным долгом участвовать во всех семейных драмах.