Черная дама (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 23

Стекло иллюминатора в каюте запотело. Он ладонью протёр в нём мутную полосу и выглянул наружу — в тусклый мир клочьев тумана и мелкой мороси. Пешеходная набережная почти исчезла из виду, а рыбный ресторан тонул в свинцово-сером месиве; над ним торчала только красная черепичная крыша.

Какой многообещающий день!

При такой температуре утренний душ можно было пропустить. Пока он крался в ванную, из каюты Ивоны не доносилось ни звука. Как и прошлой ночью, она спала сурком.

В окружении мячей, обручей, шестов и прочего театрального реквизита он осторожно снял повязку. Три шва зудели адски, но рана заживала быстро. Мазью Хогарт пользоваться не стал — перевязал насухо, как когда-то делал с прежней травмой. Потом повращал плечом, осторожно пошевелил запястьем и пальцами, чтобы в руку лучше пошла кровь. От перевязи он решил отказаться.

Час спустя, когда Ивона на камбузе включила газовую печку и сварила кувшин крепкого кофе, Хогарт сошёл на берег: надо было купить на командировочные молоко и свежую выпечку в бакалейной лавке рядом с «Чёрным крабом».

Камбуз Йиржи едва ли тянул на уровень семейных апартаментов, не говоря уже о роскошном плавучем доме. Некоторые закутки баркаса напоминали театральную реквизиторскую.

Срок годности большинства специй, хранившихся на кухне, давно истёк; ручная хлеборезка не работала — как, впрочем, и посудомоечная машина с холодильником, так что почти все продукты держали в ящике на палубе. И всё же они с Ивоной справлялись.

Совместное приготовление завтрака напомнило Хогарту времена, когда он жил в молодёжном общежитии неподалёку от Градчан и готовил себе сам. После еды он взял на себя посуду, а Ивона принялась обзванивать нужных людей из-за ущерба от пожара.

Ответственный за её дело сотрудник страховой объяснил, что полис покрывает почти весь ущерб, однако завтра утром ей придётся встретиться с ним, чтобы обсудить опись имущества и прочую бумажную волокиту. Финансовую сторону урегулируют, как только будет готова оценка текущей стоимости имущества. Когда прокуратура выдаст материалы дела, страховой сотрудник собирался раздобыть копию полицейского отчёта с фотографиями криминалистов.

Дело гоняли по кругу — от страховой компании к оценщику, от оценщика к уголовной полиции, от полиции к прокурору. Каждый перекладывал решение на другого.

Хогарт услышал, как Ивона закончила последний разговор. Сквозь щель в двери её каюты он увидел: она сидела на койке совершенно измученная.

Сам он тем временем разбирал бумаги, более или менее пережившие пожар, и постепенно превращал камбуз в следственный штаб. Большую карту Праги из машины он во весь размер приклеил скотчем поверх иллюминатора. Крупный блокнот приспособил под нечто вроде флипчарта, а уцелевшие фотографии развесил прищепками на верёвке, которую перед этим протянул поперёк рабочей поверхности кухонного уголка.

Ивона вошла на камбуз.

— Вы, я смотрю, всерьёз взялись за дело.

— Почти как у вас дома.

Она усмехнулась, но тут же снова посерьёзнела. Очевидно, из-за пожара у неё в голове роились тысячи мыслей. Хогарт даже допускал, что по-настоящему потерю дома она осознала только теперь, когда на неё обрушилась вся эта канцелярщина.

— Мы можем поговорить о деле позже, — предложил он.

— Нет. Всё в порядке. Я всё равно сейчас больше ничего не могу сделать.

Ивона села на угловую скамью, поджав ноги по-турецки. На ней были легинсы, толстые шерстяные носки и один из свитеров Ондрея, слишком ей большой. Спрятав ладони в рукавах, она обеими руками обхватила чашку кофе и начала рассказывать об убийствах.

Всё началось днём 30 января. Хану Зайицову, привлекательную даму чуть за пятьдесят, в последний раз видели по дороге домой — в пешеходной зоне перед Староместской ратушей. Но до своей виллы она так и не добралась.

Её муж, доктор Ярослав Зайиц, советник по социальным вопросам при посольстве Германии в Праге, в тот же вечер обратился в криминальную полицию, и там немедленно начали розыск. Сначала предположили похищение, однако с посольством никто не связался. Хана Зайицова исчезла бесследно.

Два дня спустя, ранним утром первого февраля, на Дворжаково — улице, которая идёт вдоль Влтавы и соединяет Манесув мост с Чехувым, — обнаружили женский труп. У мёртвой, лежавшей неподалёку от берега, не было головы и кистей рук; тело было завёрнуто в чёрный бархат.

Доктор Зайиц опознал в ней жену. Как выяснилось, это стало началом серии убийств, которая до сих пор не прерывалась. Ровно первого числа каждого месяца в Праге появлялся новый труп.

Номером два оказался бывший фабричный рабочий — без родственников, восемь лет как на пенсии. Его тело нашли утром первого марта на Душни, тоже улице неподалёку от реки. Ему также недоставало головы и кистей рук. Однако его останки были завёрнуты в белую ткань.

В следующем месяце жертвой стала проститутка, совсем юная девушка из Румынии, которую нашли перед кафе на Эспланаде. А первого мая — бродяга: его труп на Штванице, острове на Влтаве напротив Елизаветинской набережной, наполовину торчал из грязи.

Все тела были изуродованы одинаково. Только женщин всегда заворачивали в чёрный бархат, мужчин — в белый.

Ивона поднялась и открыла несколько ящиков. Под стопкой программок с театральных представлений Йиржи она нашла скрепки. Согнула их в маленькие крючки, подошла к иллюминатору и воткнула четыре штуки в бумагу карты вдоль берега Влтавы.

Места обнаружения выстроились в линию. Преступники явно продвигались с запада на восток. Хогарт запомнил точки на карте, из которых торчали скрепки. Дом Ивоны на сваях, на полуострове Кампа, находился всего примерно в двадцати минутах ходьбы от первого места обнаружения тела.

Поскольку собственных записей по делу у Ивоны больше не было, она продолжала восстанавливать всю историю по памяти.

После четвёртого трупа Ян Морак и его следственная группа пришли к выводу: убийц должно быть двое. В действиях преступников различались два разных почерка.

Первый убийца — первоначальный, настоящий — был левшой. Он замахивался из-за левого плеча и обезглавливал своих жертв, исключительно женщин, тяжёлым кухонным топором. Он должен был быть либо очень силён, либо охвачен огромной ненавистью: ему хватало трёх-четырёх ударов, чтобы отделить голову от туловища.

Перед смертью он скальпелем вырезал у жертв на груди по две буквы — пока что BA, DA или TU. Ритуал он совершал на чёрном бархате, а потом заворачивал в него тела.

Второй убийца — подражатель — был правшой. Своим жертвам, всем без исключения мужчинам, он отрезал кисти кухонным ножом, вырезал на груди либо BA, либо SP, а обезглавливал циркулярной пилой — такой, какие раньше использовались на небольших лесопилках. Изуродованные и обескровленные тела он оставлял в белом бархате.

Эти сведения были строго конфиденциальными. Их по-прежнему скрывали от общественности — как и сам факт, что убийц двое. До сих пор оставалось неясным, действуют ли преступники независимо друг от друга или работают в паре. Возможно, они даже не знакомы.

Пока Ивона объясняла, Хогарт открыл единственную уцелевшую папку-скоросшиватель. В ней лежали судебно-медицинские заключения, досье криминалистов, несколько свидетельских протоколов и наброски, призванные реконструировать ход преступления.

Разумеется, все документы были составлены по-чешски, но Ивона разъясняла Хогарту те места, которые он не мог перевести сам.

В целом из протоколов следовало, что жертв похищали за два-три дня до убийства. Преступники использовали хлороформ. Следы химиката обнаружили на одежде мужчин и женщин — те, очевидно, сопротивлялись, когда их пытались усыпить.

Кроме того, особенно у первых трёх жертв, в дыхательных путях нашли столько хлороформа, что завышенная доза едва их не убила. Поэтому уголовная полиция исключила врачей, медсестёр и вообще людей с медицинской подготовкой из числа вероятных преступников.

При вскрытии анализ содержимого желудка показал: во время плена жертвам не давали ни есть, ни пить, а также не позволяли пользоваться туалетом. Чёткие ссадины и кровоподтёки на щиколотках и — насколько это ещё можно было установить — на культях запястий доказывали, что их приковывали к металлическому стулу или верстаку.