Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 42

Я прижимаю руки к коленям, чтобы он не заметил, как они дрожат.

Он ждёт, что я отвечу, но я делаю вид, что не слышу. Внутри всё равно стоит гул: когда всё это всплывёт, моё имя будут полоскать везде — в кабинетах, в соцсетях, в кухонных разговорах. Каждый будет считать своим долгом ткнуть пальцем, как в чужую грязь.

Я набираю Артемия. Он берёт трубку мгновенно, будто сидел и держал её в руках. Я коротко, сухо объясняю ситуацию. Он слушает, только изредка вставляя «угу», и в конце говорит, что вышлет полицию и ОМОН.

Я отключаюсь, а в груди только пустота. Полиция, ОМОН… красиво звучит, но у меня нет веры, что они приедут вовремя, что сделают хоть что-то реальное.

Мы остаёмся с Саввой в нашем укрытии. Молчание густое, липкое. Мне даже неудобно перед ним: вроде он помогает, рядом, а я игнорирую его вопросы, прячу правду. Но и сказать не могу.

Чтобы хоть как-то заполнить тишину, бросаю:

— Мы с Марком разводимся.

Он вскидывает брови, будто новость его не удивила, а только подтвердила догадки.

— Ксюха? — сразу спрашивает, без обиняков.

Я поджимаю губы, взгляд уходит в сторону. Похоже, все вокруг знали, видели, понимали. Все, кроме меня. Одна я, дура, которая ещё верит в любовь, в то, что двадцать лет совместной жизни чего-то стоят.

— Понятно, — протягивает Савва. В его голосе нет злорадства, только сухая констатация. — Ну, это было ожидаемо. Она давно к нему в штаны просилась.

Слова бьют, как пощёчина. Слишком просто он это произносит. Слишком легко рушит то, за что я цеплялась.

— А к тебе? — спрашиваю вдруг. Даже не понимаю, зачем. Может, потому что мне будет ещё больнее услышать, что этот мужчина, пусть и молодой, которому я интересна… мог быть с Ксенией.

Он усмехается краем губ, и от этой усмешки в груди щёлкает что-то острое.

— Мне другой тип нравится, — отвечает он коротко.

Я моргаю, не понимая, дразнит он или говорит всерьёз. Но сердце всё равно начинает биться быстрее.

— Не буду спрашивать, какой, — усмехаюсь я, делая вид, что меня это совсем не задело. Ноги затекли, сидеть на корточках становится невозможно, но и уходить я не могу — пока не буду уверена, что девочка в безопасности.

— А почему вы так печётесь об этой девочке? — спрашивает он, чуть прищурившись.

— Я обо всех пекусь, — отвечаю резко, будто отбиваюсь.

— Но вряд ли готовы ради каждой рисковать своим здоровьем.

Я на секунду замолкаю. Ветер колышет траву, где-то вдалеке проезжает машина, фары скользят по деревьям.

— Ну… — выдыхаю наконец. — Наверное, она мне меня напоминает. Сам же сказал, у меня с мамой тоже проблемы.

Его взгляд становится серьёзнее. Но он не давит, просто ждёт.

— Как думаешь, через сколько полиция приедет? — перевожу тему.

— Ну, раз никого не убили, то ещё не скоро, — пожимает плечами.

— Типунь тебя на язык, — рявкаю, хотя сама понимаю, что он, скорее всего, прав.

— Может, ты голодная? — вдруг меняется в голосе забота. — У меня с собой кое-что есть.

Я устало опускаюсь прямо на траву. Земля прохладная, упругая, и после напряжённых часов это даже приятно.

— Я не против, — признаюсь. — Из-за твоего подарка так и не съела свой завтрак.

— Ужас, это нужно срочно исправить, — усмехается Савва, подлезает к мотоциклу, открывает крышку багажника.

— Может, тогда и выпьем? У меня с собой есть.

— Не наглей, Саввелий. Не наглей, — сама же себя тут же одёргиваю.

— А может, я хочу, чтобы ты отругала меня, как непослушного мальчишку, — подмигивает он.

Я прыскаю со смеху, прикрывая рот ладонью. Господи, и правда мальчишка нашёл себе «милфу». Смешно и нелепо — но внутри от этой мысли почему-то становится теплее.

Он достает сендвич, пахнущий семгой и зеленью. Но не протягивает, а подносит прямо ко рту.

— Савва… — закрываю глаза, словно напоминаю себе. — У нас тут дело важное.

— Одно другому не мешает, — отвечает он слишком спокойно.

Я уже представляю, как открываю рот и пытаюсь откусить широкий кусок, а он стоит, смотрит, возбуждается. Щёки предательски горят. Но сейчас это ни к чему. Как бы он там себе ни фантазировал, я всё равно не смогу удовлетворить его ожидания. Может быть, потому что в душе я всё та же неуверенная девчонка, которая только учится справляться с собственными желаниями.

И вдруг в памяти всплывает Марк. Как он в первый год после свадьбы точно так же держал в руках ложку и кормил меня крем-супом, смеясь, что я «принцесса, которая даже есть сама не умеет». Мы тогда оба смеялись, а я в тот момент была уверена, что это навсегда.

От этого воспоминания резко стягивает горло. Сэндвич пахнет вкусно, но я уже не могу вдохнуть свободно. Сердце дергается — будто предаю.

Савва, конечно, ничего не знает, не понимает, но я ловлю себя на том, что даже позволить себе откусить — значит признать: кто-то другой может занять его место. А я не готова. Ещё нет.

Я отстраняюсь, делаю вид, что поправляю волосы, и быстро отвожу взгляд.

— Потом. Сейчас не время, — шепчу, будто сама себе.

Савва смотрит пристально, но не настаивает. И я впервые за всё время ловлю себя на мысли: всё, что он делает — слишком легко. А я слишком тяжела своей памятью, своими воспоминаниями о Марке, которые держат меня, как наручники. Вопрос лишь в том, насколько будет настойчив Савва и сколько он готов будет ждать.

Глава 36.

Из-за кустов мы видели всё. Мигалки разрезали деревенскую тишину, тяжёлые сапоги вдавливали землю, команды звучали гулко и резко. ОМОН заходил в дом цепочкой — тени, скользящие по стенам. Внутри мелькнули силуэты, и через несколько минут на улицу вывели Владимира. Его руки заломлены за спину, лицо искажено яростью, но даже сейчас он ухитрялся смотреть так, будто это не он арестованный, а мы пленники.

За ним вынесли Тому — на руках, хрупкую, почти невесомую. Я бросилась вперёд, не чувствуя ног, слыша только свой собственный хриплый выдох.

И в этот момент увидела Артемия. Конечно, он здесь. Но не один. Вокруг — камеры, микрофоны, вспышки. Его сопровождает целая свита: съёмочная группа, журналисты, оператор ловит каждый ракурс.

— На ваших глазах происходит спасение девочки, которую недавно похитил отчим, — в голосе репортёра дребезжит показное сочувствие. — Именно Артемий Романович Северов организовал операцию. Руководитель центра «Дар» также принимает активное участие в помощи этому ребёнку. Возможно, только Артемий Романович и Дарья Александровна — единственный шанс для Томы на новую жизнь. Артемий Романович, какие у вас планы?

Камера выхватывает его лицо, крупный план. И он играет эту роль идеально. Улыбка правильная, слова выверенные.

— Я собираюсь удочерить эту девочку в самое ближайшее время, — говорит он твёрдо, с нажимом, будто отдаёт приказ. — И помогу каждому, кто оказался в беде. Но сейчас прошу вас отойти. Томе нужна психологическая помощь, и с этим никто не справится лучше, чем Дарья.

Меня окатывает холодом. Пока я сажусь в машину скорой, прижимаю девочку к себе, пытаюсь привести её в чувство — он продолжает распинаться перед камерами. Каждое его слово врезается мне в спину, как осколок.

Да, он мэр. Его работа — играть на публику. Но никогда эта игра не казалась мне такой мерзкой, как сейчас. Я слишком хорошо знаю: ему плевать на Тому. На меня. Ему нужен кадр. Красивая картинка для новостей, которая снова и снова будет держать его наверху, в кресле власти.

Я опускаю взгляд на девочку в своих руках — тёплое, дрожащее тело, её слабое дыхание. Вот она — реальность. Не картинка, не сюжет, не пресс-релиз. И во мне поднимается такая злость, что если бы я не была занята Томой, я бы не сдержалась.

Я оборачиваюсь — возле дерева пусто. Ни мотоцикла, ни Саввы. Как будто его и не было вовсе. Слишком быстро исчез, оставив только запах бензина и ощущение, что всё, что происходило с ним, — мой собственный мираж.

Мы садимся в машину скорой. Артемий тут же оказывается рядом, слишком близко. Его костюм пахнет дорогим парфюмом и чем-то холодным, чужим.