Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 38

Он резко тормозит. Машина вздрагивает и глухо останавливается у обочины. Щёлкают замки.

Я тут же вылетаю наружу. Холодный рассветный воздух режет горло, пахнет сыростью и дымком от редких проезжающих грузовиков. Я вдыхаю часто, жадно, будто только так могу не задохнуться. Руки сами обнимают плечи, тело мелко трясёт.

Тошнит. От его слов, от предложения «забыть». А если я не хочу забывать? Если хочу помнить каждую секунду — как мужчина, которого я любила больше жизни, снова меня унизил, снова растоптал. И сделал это чужими руками.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чего добивается Северов. Не зря он так активно крутится рядом последние дни. Не зря ловит каждый мой взгляд, не зря вдруг «заботится».

А меня от этой «заботы» выворачивает наизнанку.

Редкие машины пролетают мимо, их фары бледно режут серый рассвет, рёв моторов отдаётся в груди. Я стою на обочине, обхватив себя руками, и думаю: холодный утренний воздух честнее любого человека.

— Ты мне скажи, ты на что рассчитываешь? — слова рвутся сами, голос дрожит, но я не прячу злость. — Что после измены Марка я так быстренько на твой член прыгну? Или, может, замуж за тебя выскочу назло?

Артемий даже не вздрагивает. Усмехается краем губ, как будто ждал именно этого.

— Даш, ну почему назло… — тянет он, и голос у него мягкий, почти нежный.

— Ты ещё скажи, что, в отличие от Марка, никогда изменять мне не будешь, — бросаю, уставившись в боковое стекло. За ним утро уже поднимается, серое, мокрое, с дрожащими от ветра деревьями.

— Если что-то подобное и случится, то ты никогда об этом не узнаешь, — спокойно отвечает он. И от этой спокойной уверенности по коже пробегает холодок. — Даш, я не тороплю тебя и точно не везу в ЗАГС. Просто помни: у тебя есть друг, который всё ещё по тебе сохнет.

Я сжимаю губы, хочу что-то сказать, но вместо слов вырывается всхлип. Горло перекрывает.

— Знаешь что… поехали, я тебя к маме твоей отвезу. Хочешь?

— Хочу, — бурчу, сама слышу, как это звучит: не как взрослый ответ, а как жалоба обиженной девочки.

Он ловко достаёт из кармана платок — белый, с тонкой вышивкой по краю — и вытирает мне слёзы. Его пальцы едва касаются кожи, и в этом есть что-то неправильное: слишком близко, слишком вовремя. Словно он всегда знает, что мне нужно, ещё до того, как я успеваю это осознать.

Дорога до дома матери проходит в тишине. Только мотор урчит, шины шуршат по мокрому асфальту, а я держу руки на коленях, стараясь не дрожать. Внутри всё сжато, будто меня выворачивают изнутри.

У её подъезда он глушит двигатель. Не дотрагивается больше, не делает лишних движений.

— Прости, Даш, — говорит он на прощание. Его голос низкий, усталый, и в нём слышится правда. — Просто я так долго ждал, когда ты поймёшь, с кем связалась. Что Марк — он не для тебя. Что он никогда не сможет оценить тебя по-настоящему.

Я поворачиваюсь к нему, и он смотрит прямо, не отводит взгляда.

— Ты всегда была лишь приложением к нему. А тебе нужен мужчина, который откроет тебя миру. Твои таланты. Твою личность.

Эти слова повисают в воздухе, как густой дым. Я не отвечаю. Не могу. Только открываю дверь и выхожу в холодное утро, вдыхая резкий запах мокрого асфальта.

И понимаю, что он, как всегда, сказал то, что должно было задеть.

— Всё-таки не зря ты политик, Северов. В уши ссать ты умеешь красиво. Хочется прям поверить в эту сказку. И забери заявление на Марка. Сам понимаешь — он тебе не соперник.

— Как скажешь, — отвечает он и неожиданно склоняется, целует мою руку. У меня внутри всё сжимается, хочется дёрнуть руку, оттолкнуть, но я сдерживаюсь. Дожидаюсь, пока он уедет, и только тогда набираю код, захожу за ворота.

Во дворе тихо. Родителей нет — и это радует. Сегодня я бы не выдержала ни расспросов, ни их жалости.

— Дарья, добрый день, — встречает меня Надежда Михайловна, мамина экономка. Её голос, спокойный и хозяйственный, звучит как якорь. — Лариса в санаторий уехала. А Александр в командировке.

— Я просто посплю, — отвечаю. Хотя и спала всего несколько часов назад. Но усталость накрывает так, будто я пронесла свои двадцать лет на плечах, как мешки с кирпичами.

В комнате пахнет глаженым бельём и лавандовым спреем, который любит мама. Я падаю на кровать, но глаза не закрываются. Смотрю в потолок и снова вижу лицо Марка. Его крик, его взгляд, когда его скручивали. Бешеный, почти звериный.

Я уже видела его таким однажды. В то утро, когда он притворился своим братом — тем, с кем я должна была переспать. Для него это была измена. Ему тогда было больно. И сейчас… Наверное, ему снова больно.

Я думаю: а может, стоило бы сделать ему ещё больнее? Переспать с Северовым. Он ведь на это и рассчитывает. Марку было бы мучительно. Но нет. Как бы хорош собой ни был мэр — никаких отношений с ним я строить не хочу. Он не мой. И никогда не будет.

Воспоминания о прошлом и о сегодняшнем дне наваливаются, давят, грызут. Боль в груди такая, что я утыкаюсь лицом в подушку и тихо вою. Будто это хоть немного освободит.

Вою от любви к Марку. От обиды за его предательство. От желания — поехать прямо сейчас в КПЗ, вытащить его, ударить кулаками, чтобы он почувствовал хоть часть того, что чувствую я. А потом — целовать его снова и снова, пока не останется сил. Потому что я точно знаю: я не смогу так целовать другого. Никогда.

Прикоснуться, обнять, вдохнуть его запах, банально — взять в рот, чтобы он снова стал моим, хоть на миг. Чтобы почувствовать, что мы всё ещё есть.

И от этой мысли боль становится невыносимой.

Глава 32.

Будит меня стук в дверь. Глухой, настойчивый, будто прямо в виски. Я вздрагиваю, не сразу понимаю, где нахожусь. Комната чужая, слишком просторная, пахнет не моим — пудрой и лавандой. Я закрылась изнутри, всё равно не у себя дома.

Поднимаюсь, шаркаю босыми ногами по ковру, прохладному и мягкому, но под ногами он будто колючий. За окном темно — раннее утро или поздняя ночь, время потеряло смысл.

Открываю дверь — и в проёме стоит зарёванная Тася. Глаза красные, волосы спутанные, куртка застёгнута криво.

— Мама! — голос срывается. — На что тебе телефон?! Где он?

— Сломался, — пожимаю плечами и, не глядя, иду обратно, ложусь на кровать. Тело ватное, будто не моё.

— Мам, что с тобой? — она подходит ближе, садится на край. Голос у неё дрожит, как у маленькой. — Ты заболела? Я была дома, там черти что. А соседи ничего не видели.

— Рано было, спали все, — отвечаю глухо, закрывая глаза.

— Мам! Посмотри на меня! Что случилось? — она трясёт меня за плечо, и я вынуждена открыть глаза. Её лицо — испуганное, совсем детское, хотя уже взрослая девочка.

— Ничего, просто мы с отцом разводимся.

— Что? Что? — она чуть ли не кричит. — В смысле, блин? Поссорились? Так помиритесь! Где он, кстати?

— Скорее всего, в КПЗ. Если ещё не отпустили.

— КПЗ… это полиция?

— Да. Он ударил Северова, пришлось отвечать. Но ты не переживай, его не посадят.

— Да какое «посадят»! — Тася подскакивает, руками машет. — Что у вас произошло?

Я могла бы рассказать про баню, про этот проклятый спор, про то, как Марк поставил меня на кон, словно дешевую игрушку. Но… проще умолчать. Её глаза и без того полны слёз.

— Не сошлись характерами, — выдыхаю.

— Двадцать лет сходились — и за одну ночь не сошлись?! — голос у неё ломается.

Я поворачиваюсь к ней, глажу по плечу, хотя сама дрожу.

— Детка… это касается только нас.

Она смотрит на меня в упор. Слёзы катятся по щекам, но взгляд твёрдый, упрямый — мой.

— Иногда нужно двигаться дальше, — говорю и сама слышу, как пусто звучат эти слова. Будто чужая женщина их произнесла.

Комната гудит тишиной. Я чувствую запах её духов, мокрой от слёз одежды, слышу, как она всхлипывает, и от этого боль в груди становится почти физической. Я переживаю за неё сильнее, чем за себя. Ей страшнее, чем мне.