Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 32

— Ты провела с ним ночь? Ты уверена?

— Уверена ли я, что провела ночь с парнем? Вполне.

Сухо, спокойно. Такая взрослая. Такая… чужая.

— Уверена ли ты, что не пожалеешь об этом? Он ведь не самый верный. И вообще...

— Мам, давай я сама буду решать. То время, когда ты ещё могла что-то вложить в меня, закончилось. Дальше я — сама.

Внутри что-то хрустит. Тихо. Как будто сломалась тонкая хрустальная вещица.

— Боже... неужели лишение девственности прочищает мозги?

— Ма-ам…

— Ладно, ладно… Косте привет. Расскажешь потом, как…

— Ма-аам! — теперь почти смех в голосе. Но я знаю — не совсем весёлый.

— Папе тоже привет. Спит ещё?

Я отворачиваюсь. На другой подушке — ни единой вмятины. Ни одного волоска. Ни запаха. Только холод.

— Спит, конечно, — отвечаю быстро, слишком быстро.

Сжимая телефон, чувствую, как внутри поднимается что-то густое, неизбежное.

Как будто всё трещит — но не громко. Нет. Это ещё не взрыв. Это тихий предвестник. Первое, что слышишь перед тем, как дом обрушится: едва слышный хруст несущих стен.

Прощаюсь с дочерью и слышу как вдалеке квартиры открывается входная дверь.

Глава 25.1

Я так и осталась лежать. Все тело налилось свинцом, стало неподвижным и чужим, будто кто-то разом выключил все мышцы. Я слушаю его шаги — медленные, уверенные, — и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Лишь бы не закричать. Лишь бы не показать, как страшно от того, что мой привычный, уютный мир рушится. Как карточный домик, который мы с Марком когда-то построили на обломках его неуверенности, моего безумия и чужого несчастья.

Часть людей из той истории уже нет. Ника умерла. Харитон стал инвалидом. Кирилл десять лет жил в одиночестве. Теперь моя очередь расплачиваться.

Марк появляется в дверях — в том же, в чем я видела его вчера. Спокойно, почти бесшумно стягивает штаны, кофту, носки, остается в одних трусах. Думает, я сплю.

Я принюхиваюсь. От него пахнет кожей, берёзой и жжёной древесиной. Этот запах бьёт в голову, мешает думать.

— О, Дашка, не спишь? — он улыбается, подсовывает руку под меня, вжимается лицом в грудь и выдыхает. Может, мне кажется, но в этом выдохе есть что-то похожее на облегчение.

— Марк… — я должна спросить, иначе сойду с ума. Сложно представить, чтобы после измены он вот так легко лег в постель и прижал меня к себе. Даже душ бы не принял. — Тебя не было всю ночь.

— Ну и что. Первый раз, что ли? — бросает он, даже не глядя.

— Первый, — выдыхаю я, сдерживая дрожь. — Даже если случался какой-то форс-мажор, ты всегда звонил. Или отвечал на звонки. Или Ксюша звонила. Да что угодно… Но не молчание всю ночь.

— Не бурчи, моя булочка. Ты же спала, а не обзванивала морги, значит, не сильно и волновалась.

— Марк! — голос срывается. — Я обзвонила морги. И больницы. Звонила Артемию — он не брал. В полиции сказали, что искать никто не будет, пока не пройдёт три дня.

— Даш, хорош истерить. Башка раскалывается. Есть таблетка?

Я молчу. Просто откидываю его руки — резко, так, что он чуть не теряет равновесие, — и встаю. Каждый шаг до кухни звучит в ушах, как удар. Открываю аптечку, нахожу блистер, выдавливаю одну круглую таблетку в ладонь.

Наливаю воду в стакан. Лёд в горле, дрожь в пальцах. Возвращаюсь. Протягиваю ему.

Он берёт. Сначала смотрит на таблетку, потом на меня. Запрокидывает голову, закидывает её в рот и делает первый глоток. Медленно. Будто специально растягивает момент.

Вижу, как по шее скользит тонкая струйка воды. Как он сглатывает. Ещё один глоток. И ещё. А я всё это время стою над ним, чувствуя, как внутри всё тянется, сжимается, нагревается до предела.

Последний глоток. Стакан в моей руке. Он выдыхает.

И в этот момент я понимаю, что если не сделаю что-то прямо сейчас — меня просто разорвёт.

Остатки воды я выплескиваю ему в лицо.

— Даша! - садится он резко на кровати, стряхивает с лица воду. - Ебанулась?!

— Где ты был?!

— В бане, блядь, с Артемием! — В голосе мужа раздражение, а в глазах насмешка. — Мы жрали водку и говорили о тебе. Я, знаешь ли, охуел слушать, какая ты классная, как достойна большего… и какая у тебя заебательская грудь. Я вот думаю: может, вся эта твоя ревность от чувства вины? Было у тебя с ним?

Глава 26.

— Вы были одни?

— Ловко ты спрыгнула с вопроса, — говорит он спокойно, но я чувствую: под внешней невозмутимостью вскипает раздражение.

— Я просто не собираюсь отвечать на подобную чушь, — бросаю я, отводя взгляд, будто от резкого света.

— То есть моя ревность — чушь, — продолжает он сдержанно, но голос стал чуть глуше, — а твоя…

Я выпрямляюсь. В груди — колючее, сдерживаемое. Досада. Желание оправдаться и одновременно — ударить в ответ.

— Я не признавалась тебе в желании поскакать на другом члене, — произношу чётко, без интонации. — Меня твой устраивает.

Пауза. Глухая. Напряжённая.

Он качает головой.

— Так устраивает, что ты вместо него выбираешь чужие проблемы.

От этих слов внутри всё стягивается в узел. Слишком много слоёв.

Я хочу сказать что-то колкое, резкое, но язык будто прилипает к нёбу. Вместо этого — почти шёпот:

— Марк, просто скажи…

— Мы были одни, — перебивает он. Глухо, резко.

— Жрали водку. Ну и в морду я ему дал — за грязные фантазии о моей жене. Он протягивает вперёд руку, сжимает пальцы в кулак. На костяшках — чёткие садины, свежие. Чуть покрасневшие. — Смотри.

Но в этом спокойствии — боль, усталость, обида и то самое чувство, что мы оба зашли слишком далеко.

У меня как будто гора с плеч.

Лёгкость — почти эйфория — накрывает с головой от самой простой мысли: он просто забухал, а не трахался.

Я улыбаюсь. Даже смеюсь — искренне, с облегчением.

Марк тоже улыбается — и вдруг смеётся в голос.

Раскрывает руки — широко, будто готов меня схватить, прижать, не отпускать.

Я не раздумываю. Прыгаю в его объятия, и он подхватывает меня легко, с каким-то мальчишеским напором, чуть кружит, прижимая к себе.

Губы находят мои. Шепчет, тёплым дыханием касаясь прямо в уголок рта:

— Люблю тебя, Даш. Когда ты уже это поймёшь?

— Наверное, когда мы станем дряхлыми стариками, — смеюсь я, уткнувшись носом в его шею. Он пахнет кожей, табаком, шампунем, и этим лёгким вином, что ещё не выветрилось.

— А Тася, кстати, где? Опять переживать будет из-за ссоры?

— У неё теперь своя личная жизнь и Костя.

— То есть… мы одни?

— Совершенно, — говорю по слогам, медленно, глядя ему в глаза.

И целую. Долго, влажно, глубоко — так, как целуют, когда знаешь: всё можно.

Он разворачивает меня, укладывая спиной к кровати.

Его рука скользит вдоль бедра, ласково, но настойчиво, задирает ночнушку.

Ткань шелестит, и в одно движение я перед ним — обнажённая, открытая, дышащая только им.

Он смотрит. Долго.

Словно впервые.

Словно запоминает, где кончаюсь я, и начинается он.

Потом опускается между моей грудью. Его лицо — у самой кожи.

Губы почти не касаются, но дыхание — горячее, плотное — сходит с ума.

Руки мягко сжимают грудь, пальцы находят соски — чуть сдавливают между подушечками, исследуют. Он действует вдумчиво, медленно, как будто в его ладонях — не тело, а воспоминание, к которому он возвращался слишком долго.

Я не любительница утреннего секса.

Тело обычно просыпается позже, ум сопротивляется.

Но сейчас — всё иначе.

Сейчас — кайф.

От этого странного, дикого контраста: напряжения, которое было… и эйфории, в которую я проваливаюсь.

Мои ноги широко раскрыты, и я принимаю Марка в себя с полным, почти болезненным восторгом.

Мы вместе. Он любит меня. И всё будет хорошо.

Я перестану себя накручивать.

Мы уедем. Мы поедем к морю. Будем трахаться на горячем песке, как безумные, — и солнце, и ветер, и соль на коже.