Развод на спор (СИ) - Попова Любовь - Страница 21

Я замираю всего на долю секунды, но внутри эта пауза тянется мучительно долго.

Перед глазами — мгновенная вспышка воспоминаний о последней встрече и то самое селфи, которое я отправила не тому адресату.

Он точно его видел.

Чёрт. Он его видел.

Мы пересекаемся взглядами, и я тут же включаю улыбку на максимум.

Та самая, выверенная годами работы в администрации.

Та, которой можно закрывать трещины в асфальте и залатывать политические конфликты.

А может, всему этому меня научил брак.

В нём я давно поняла: иногда нужно первой идти на уступку, если хочешь сохранить погоду в доме, а не устраивать ураган в каждой комнате.

— Привет! Проходите, что встали? — голос лёгкий, весёлый. Я — радушная хозяйка. Я — доброжелательная жена. Я — железобетон.

— Рада вас видеть! — добавляю и широко улыбаюсь, будто на душе нет ни кома, ни воспоминаний, ни страха, что кто-то сегодня опять бросит взгляд не туда.

Ксения подходит ближе, и, к моему удивлению, обнимает меня.

Нежно, сдержанно, но всё же — слишком близко.

— Ты просто великолепна! — шепчет она на ухо. Голос чуть с хрипотцой, почти интимный.

— Платье — шик!

— Спасибо, — отвечаю и целую её в щёку.

Аромат духов ударяет в нос — сладкий, настойчивый.

На губах остаётся вкус макияжа, тональной основы с сатиновым финишем и, кажется, немного хайлайтера.

На сторис — восторг.

Вблизи — лучше не касаться. Особенно, если ты не хочешь испачкаться в чужое «совершенство».

Ксения отходит, снимает куртку, двигается легко по кошачьи.

А я в это время принимаю бутылку вина от Саввы.

— Спасибо за приглашение! Вот... — он протягивает бутылку.

Голос уверенный, но не напористый. Он будто играет роль который ничего не видел, но в глазах горит озорной огонек.

Я машинально читаю этикетку:

"Madonna".

Поднимаю глаза — и встречаю его хитрую, мальчишескую улыбку.

Такая, что на мгновение сердце сжимается — то ли от раздражения, то ли от смущения, то ли от желания увидеть так ли он хорош каким был на ринге пару месяцев назад.

Он помнит.

Конечно, помнит.

— Проходи уже! — говорю жёстче, чем нужно, и угрожающе поднимаю палец, будто старшая сестра, которая знает, на что ты способен, и заранее предупреждает: лучше не балуй.

Я ещё не успеваю захлопнуть дверь, как в неё, почти сбивая меня с ног, влетает Тагир.

Словно спасается бегством от пожара — или от куда более страшного: Кости.

Тагир проскальзывает внутрь в прыжке, оборачивается и, прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, захлопывает дверь с грохотом, прижавшись к ней спиной.

Я успеваю только мельком увидеть возмущённую физиономию Кости, который как раз спешил за ним, — и тут же слышу, как Тагир радостно хохочет.

— Всё, мудила, ты за бортом!

Он явно в ударе.

Щёки раскраснелись, глаза сверкают, футболка чуть сбита с плеча.

Настоящий мальчишка, только в теле взрослого и чертовски привлекательного пацана.

— Тагир, немедленно открой дверь.

Голос мой строгий, но уже с оттенком безнадёги.

— Тасе это не понравится.

Он только фыркает, потирая ладони:

— Обожаю, когда ваша дочь в гневе.

Произносит это с таким удовольствием, будто речь о десерте.

Я только закатываю глаза.

Мужчины.

Разворачиваюсь и иду вглубь квартиры, откуда уже доносится быстрый топот — и в следующую секунду, как вихрь, влетает Тася.

В руке — телефон, на экране которого, по всей вероятности, нытьё Кости в аудиосообщении.

— ТАГИР! — рычит она, не останавливаясь ни на шаг. – Скотина, сколько можно!

Ну вот, началось.

— Ну кто виноват, что твой додик такой медленный. Может ты его лучше дрессировать будешь?

— Я лучше на тебя намордник надену! Отойди!

— Ну не знаю, не знаю… А на что ты готова, чтобы его впустить.

— Ты меня шантажируешь? – охает Тася и дальше я не слушаю. Потому что понято, что оба получают удовольствие от этих скандалов, ведь Тася в любой момент может присечь это с помощью отца, но не делает этого.

В итоге, конечно, Костя попадает в квартиру — злополучная дверь ему всё-таки открыта.

Его ведет Тася, но почему - то с пылающими щеками, растрепанными волосами и стёртым блеском для губ.

Я ничего не спрашиваю.

Я давно научилась не задавать вопросов, на которые и так знаю ответ.

Вместо этого я отворачиваюсь к телефону, на который мне пишет Анфиса. Она как раз возвращается в квартиру с необходимым и рассказывает:

«Представляешь, встретила мэра у подъезда! Сам предложил помочь донести пакеты.»

Я, всё ещё отвечая на сообщение в телефоне, машинально поднимаю взгляд — чтобы позвать Марка и встретить мэра вместе с ним.

Но…

Мой взгляд натыкается на сцену, которая холодом пробегает по позвоночнику.

Ксения.

Рядом с ним. Слишком рядом.

Она буквально липнет к Марку, стоя к нему под углом, чуть наклоняясь, показывая что-то на экране телефона.

Их щеки почти соприкасаются, волосы касаются его плеча.

А он…

Он не отстраняется.

Стоит, будто так и должно быть.

Будто это нормально — касаться чужой женщины, в её легком платье, с маникюром, с блеском на губах.

Более того — он смеётся.

Тот самый смех, от которого когда-то у меня замирало сердце.

Смех, который звучал в нашем доме, в нашей спальне, над утренним кофе.

Сейчас он звучит для неё.

Рядом с ней.

И вроде бы — ничего криминального.

Никаких поцелуев.

Никаких объятий.

Просто они что-то обсуждают, он смеётся, она наклоняется — всё в пределах допустимого.

Но именно это и страшно.

Пределы сдвинулись.

Вокруг — всё, как я хотела.

Гости смеются.

Кто-то угощается тарталетками, кто-то спорит о политике.

Мама, конечно же, спорит. На повышенных тонах что-то доказывает уставшему Алексу, который уже явно мечтает, чтобы его вызвали на срочное заседание.

А я…

Я стою посреди своей кухни, в своём шикарном платье, в своём доме — и чувствую себя, как будто в чужом теле.

Словно где-то произошёл сбой, и меня забыли выключить.

Всё, что было причиной устроить этот вечер — дружба, единение, вера в то, что мы можем быть ближе — растворилось.

Растворилось под пластом правды, которая проступает как грязное пятно на праздничной скатерти.

Медленно.

Непоправимо.

Марк смеётся.

И я понимаю — в этом и есть наша настоящая проблема.

То, что я давно не слышала его смеха.

Или он смеётся — просто не со мной.

Мои шутки он уже не замечает.

А его шутки для меня — стали резкими, чужими, неприемлемыми.

Он замечает мой взгляд.

И лицо его тут же каменеет.

Привычная маска — жёсткая, собранная, почти военная.

Марк всегда чувствует, когда я на грани.

И, как настоящий стратег, идёт на опережение.

Он направляется ко мне быстрым шагом.

А я…

Я успеваю нацепить милую, почти домашнюю улыбку, ту самую, от которой у гостей должно создаться впечатление, что всё в порядке, всё под контролем, никаких бурь, только лёгкий морской бриз.

— Там Артемий идёт. Думаю, надо встретить его? — мой голос звучит ровно, слишком ровно.

Это уже не предложение — тактика отвлечения.

— Согласен. Пойдём. — отвечает он коротко, и я чувствую, как между нами натягивается незримая струна. Натянутая, но пока не рвущаяся.

Мы выходим в прихожую — и встречаем Анфису, которая сияет, как будто мэр лично вручил ей орден.

А рядом с ней — Артемий.

Он несёт не только пакеты с едой, но и шикарный букет цветов, обёрнутый в чёрную матовую бумагу.

Контрастный, изысканный. Как и он сам.

— Самой красивой хозяйке в городе, — говорит он, протягивая пакеты Марку, а меня целуя в щеку и вручая шикарный букет из пионов. И где он их только достал.

Его рука легко ложится на мою талию, чуть притягивая ближе.

— Тем, ты полегче. Не на политической арене, — говорю я с улыбкой, но чувствую, как взгляд Марка прожигает мне спину.