Исход - Сысоева Юлия - Страница 9

Только мы с Гонсалесом знали, что часовня сегодня-завтра должна сгореть. Старый хитрый лис сделал свое дело, как и обещал. Он не только поджег деревянную церковку, с которой когда-то начал строиться монастырь[14], но и выпустил Бима.

Ехали проселочной дорогой в полной тишине, старались не оглядываться. За спиной разыгрывался ужас, от которого все сжималось внутри. Жена Лота обернулась назад, она хотела посмотреть на пылающий город, где прошла ее жизнь. Не все, что находится на сердце, нужно облекать в слова, не на все надо смотреть, прощаясь. В любимый монастырь нам больше не суждено вернуться. Надеялась ли жена Лота на возвращение? Может, и надеялась, может, не верила, что ее город горит, – и обернулась. Воннегут писал, что испытывает симпатию к жене Лота. Почему? Потому что она не смогла не обернуться, не смогла пройти мимо и не посмотреть на страдания людей. И это было очень по-человечески. Но оборачиваться нет смысла: это ни к чему не приводит, кроме лишних страданий.

Выехали на асфальт. Караван двинулся в сторону Саффорда[15]. Саффорд – тихий, бедный городок американского Запада из тех бесцветных поселений, где ничего никогда не происходит и непонятно, что в нем делать, кроме возделывания урожая на полях. Улицы не освещены, в домах еще горят редкие огоньки, готовые вот-вот погаснуть с восходом солнца. Совсем скоро город начнет просыпаться и жить своей незатейливой трудовой жизнью. Сразу за городом потянулись бесчисленные свежевспаханные поля и оросительные каналы.

Сестер от усталости клонило в сон. Все, кто не был за рулем, задремали. Стресс, суматоха прошедшего дня и напряжение бессонной ночи наконец дали о себе знать.

Через два часа дороги общую дремоту мне пришлось прервать:

– Сестры, у нас скоро остановка. Гора Глоуб (Globe)[16]. Сейчас с нами связались братия монастыря святого Антония[17]. Они скоро выезжают, благословляют встретиться, это лучшая точка, где мы можем пересечься. Я еще не поняла, куда они едут, но не на Аляску точно. При встрече все узнаем. Еще хорошая новость: стоим на горе до Пасхи и послужим все оставшиеся страстные службы с братьями, Бог даст, и встретим Пасху. Слава Богу. Конец связи.

– Матушка, прием, – послышался высокий голос монахини Тамары, – там есть где встать с нашими машинами? Или, как всегда, импровизируем?

– Да, там было несколько кемпингов для туристов. Нет, не импровизируем, благословил настоятель Гавриил. Как слышно?

– Звучит хорошо, Спаси Господи, – ответила Тамара и отключилась.

На рассвете мы увидели вдали следующую горную гряду – вершины кое-где еще под снегом, а иные уже оттаяли.

Впереди показалась заснеженная вершина Глоуб, издали похожая на двугорбого верблюда, словно подававшая знак единственной и последней встрече двух монастырей. Справа и слева поднимались многочисленные горные отроги. Бедные одинокие домики жались к самым краям дороги. Прямая, как стрела, ветка железной дороги беспощадно рассекала пространство.

Рассвет медленно выбеливал восток. Солнце поднялось из-за восточной горной гряды заповедника Гила Бокс (Gila Box)[18], осветив покинутый монастырь. Теплыми пастельными тонами заиграли терракотовые черепичные крыши главного храма Успения Богородицы и монастырских построек, утопающих в кронах деревьев, густо разросшихся за последние пятьдесят лет. Лучи нового дня осветили все еще заснеженную вершину горы Грейам (Graham). Тонкий дымок после пожара все еще поднимался в небо на месте сгоревшей часовни святого Иоанна или, как называли ее на старый манер, st. John. Монастырь был пуст. Птицы пели так же, как и всегда, не заметив ни перемен, ни пожара, для них существовал только новый день, и вряд ли они помнили вчерашний. У них в этом мире не было никаких забот. Оставшаяся живность только проснулась и ждала своего положенного завтрака и выгула. Разве что петухи в курятниках, недосчитавшиеся своих курочек, горланили больше прежнего. Собаки в загонах сидели тихо. Они никогда не узнают, что достались в наследство братьям Гонсалесам.

Внизу на холмах расстилались пестрые ковры цветов и разнотравья. В этом году пустыня постаралась собрать полную палитру красок и заполнить все пространство широкими мазками, даже там, где никогда ничего не цвело. Весна здесь длится с конца февраля по апрель и совпадает по времени с православным Великим постом. Температуры мягкие, дождей мало, часто ветрено.

Это главный сезон цветения для большинства самых разнообразных растений. В теплые сырые годы в феврале зацветают зимние однолетники – маки, люпины, пурпурная кастиллея. Красочные покрывала, вытканные небесными мастерами, появляются примерно раз в десятилетие. Загадочную вспышку массового цветения нельзя предсказать даже за неделю до ее начала. Пустыня умеет удивлять.

К марту-апрелю, когда шторма утихают, в южную часть Соноры на несколько месяцев приходит горячая засуха. Дождей нет; май очень теплый и часто ветреный, а июнь – жаркий и спокойный. Легкие облака не дают осадков, а земля раскаляется как печь. Из растений остаются цветущими и плодоносящими только сагуаро, предгорная паловерде и железное дерево. Встает великая сушь, когда тяжко не только человеку, но и каждой былинке.

К июлю тропические ветра приносят частые и обильные ливни. Осенью – опять засуха, а зимой – с декабря по февраль – солнечные, мягкие дни перемежаются ветрами, приносящими легкие дожди, которые местные называют «equipatas» (лошадиные копыта), по звуку капель. Они приходят с севера, с южных границ тихоокеанских берегов. Снег идет очень редко, может быть, всего несколько ночей в год.

Равнины Соноры – ряд очень широких долин между горными хребтами. Здесь более густая растительность, чем на Аризонском нагорье. Высохшие долины чередуются с горами, похожими на хаотичные нагромождения камней, как будто гигантский экскаватор без разбора насыпал валуны в большие кучи.

«Пустыня торжественно провожает нас с насиженного места», – думала я, пытаясь не заснуть за рулем и нащупывая рукой рацию.

– Майкл, прием, скоро поворот на Глоуб. Налево, не пропустите. У вас нормально навигация работает?

– Нормально, я уже точку поставил на кэмпинг Кельнер.

Свернули с трассы, переехали ручей. Дорога начала резко сужаться и петлять змейкой среди предгорных поселений, поднимаясь все выше. Дома закончились, дорога упорно вела вверх. Внезапно закончился асфальт, предложив дальше трястись по проселку.

– Кто-нибудь желает испить милкшейк? – ворвался в эфир с очередной шуткой Майкл. Ему ответили в том же духе:

– Сейчас пост, выпьем на обратной дороге.

– Майкл, давайте мы остановимся здесь, у ручья. Поезжайте вперед, разведайте для нас место – вдруг там нет ничего и надо будет другое искать, а разворачивать все машины неудобно, – вмешалась я.

– Как скажете, матушка, – бодро просипел в рацию Майкл и скрылся за поворотом.

Сестры вышли размяться, присели у ручья, подставляя уставшие лица утреннему солнцу. Со стороны их можно было принять за туристов, высматривающих площадку для пикника.

Майкла не было минут сорок. Все уже начали волноваться, когда он наконец появился.

– Миша, все в порядке? – с тревогой спросила я. Мишей я называла только своего покойного мужа и сейчас сама не поняла, как у меня это вырвалось. Между Майклом и мужем не было ничего общего…

– А-а, заплутали маленько! Оказалось, не туда свернули. Чуть не уехали на пик, потом развернулись, нашли тот самый кэмпграунд – там речка, площадка большая, удобная, место для всех есть. Мне Даниил подсказал, куда свернуть надо, острый глаз, как у орла. Чего стоим? Поехали за мной, по машинам!

Было очевидно, что Майклу хотелось проявить свои лидерские качества. В этом походе он старался быть не просто полезным, но и единственным, сильным, незаменимым.