Храмы веселья - Аткинсон Кейт - Страница 7

На деньги от продажи «Moulin Vert» Нелли приобрела помещение для нового клуба. Подыскивая название, она думала о куче сверкающих драгоценностей, вынесенных с Грейт-Перси-стрит. «Бриллиант»? «Сапфир»? «Рубин»? А потом припомнила ожерелье, которое помогло ей начать первое дело в Лондоне. И это имя точнехонько подошло, как в сказке про трех медведей. «Аметист».

Позже в империю Нелли вошли еще четыре ночных клуба – «Фея», «Лисья нора», «Сфинкс» и «Хрустальная чаша». Но главной драгоценностью в ее короне всегда оставался «Аметист».

До попадания в Холлоуэй Нелли почти каждую ночь восседала в маленькой утепленной кассирской будке у входа в клуб. Оттуда она правила своим королевством – сводила счета в конце вечера, выдавала сдачу официантам, собирала входную плату. Фунт за вход. Только для членов клуба. Членом клуба можно было стать, уплатив один фунт. Клуб получал тысячу фунтов в неделю. Лучше золотой жилы.

Никто не входил бесплатно, даже принц Уэльский. На прошлой неделе в клубе побывал Рудольф Валентино[9], неделей ранее – юный принц Георг. При нем, конечно, не было денег – у таких людей никогда нет с собой наличных, и его спутникам пришлось рыться по карманам, набирая мелочь на взнос. У Нелли был дар: люди чувствовали, будто она делает им одолжение, впуская в «Аметист». И это было лишь началом обирания посетителя. Клиент не мог даже уйти, не отдав шиллинг гардеробщице, если хотел получить обратно свое пальто в конце вечера. Плюс чаевые, разумеется. «Аметист» жил на чаевых. Танцовщицам-хостессам платили три фунта в неделю, но в удачную субботу – во время дерби или регаты – хостессы уносили домой до восьмидесяти фунтов. Здесь никто не просил прибавки жалованья. Ни у кого не хватило бы наглости.

«Аметист» не претендовал на haute monde[10], как клуб «Эмбасси», но и не опускался в погоне за клиентурой до уровня блошиных притонов с Керзон-стрит.

Лондонские банды, которые время от времени стекались в клуб, считали его полем битвы. Шайка из Элефант-энд-Касл, головорезы Дерби Сабини, Монти Абрахамс со своими людьми, Хокстонская банда, «Хакнейские гунны», Фраццини. Лука Фраццини, главарь одноименного клана, аккуратный, щеголеватый, часто сидел за столиком в углу «Аметиста», не привлекая к себе внимания. Перед ним стоял едва тронутый бокал (бесплатного) шампанского. Луку можно было бы принять за биржевого маклера. Между ним и Нелли существовало подобие джентльменского соглашения. Они знали друг друга давно, еще со времен «Танцевального зала Ягера». Они доверяли друг другу. Почти.

Посетители «из простых» и бандитская шпана терлись плечами со знатью – и сверженной, и правящей, с несметно богатыми американцами, индийскими и африканскими принцами, офицерами гвардии, писателями, художниками, оперными певцами, дирижерами, звездами театров Вест-Энда, а также хористами и хористками. Больше нигде в Англии, а может, и в мире – даже в Эпсоме во время дерби – нельзя было встретить столько разных сословий в одном месте в одно время. В отличие от многих – да что там, большинства, – Нелли не имела предрассудков. Она не делала различий по цвету кожи, чинам и расам. Если у тебя был фунт на билет, тебе дозволялось войти в ее королевство. С точки зрения Нелли, деньги были мерилом человека, будь то мужчина или женщина.

Миновав Нелли-цербера у входа, посетитель проходил сквозь бамбуковую занавеску и спускался по тускло освещенной узкой лестнице, убогой, как ступеньки в угольный подвал. Это добавляло «драматизма», говорила Нелли. Все жаждали драмы. У подножия лестницы посетителя встречал еще один страж ворот, на сей раз швейцар в ливрее с галуном, эполетами и прочим – такое одеяние сгодилось бы и для контр-адмирала из оперетты. Этот индивид, Линвуд, мастер поклонов и расшаркиваний (на чаевых он делал изумительные деньги), был опальным дворецким и когда-то служил у одного из членов королевской семьи. Нелли верила, что оступившемуся человеку нужно предоставить еще один шанс – как несколько раз предоставляли ей самой. Ее забавляли ошарашенные лица некоторых высокопоставленных посетителей клуба, узнавших Линвуда (другого имени у него не было, как заведено у дворецких), ибо он хранил множество outré[11] тайн. Конечно, слуги, как правило, знают в лицо своих хозяев, но мало кто из хозяев запоминает лица слуг. Затем Линвуд отдергивал тяжелую черную портьеру, скрывавшую вход, и посетителя наконец пускали внутрь. Coup de théâtre[12].

Та-да! Добро пожаловать в «Аметист»!

Подали яичницу с беконом, обещанные сосиски для Нелли и сладкий кофе с молоком. Сторож, громадный пес Нивена, носом приоткрыл дверь в столовую, возвещая появление самого Нивена.

Кажется, эта собака была единственным существом на земле, к которому Нивен питал уважение. Он по-прежнему называл пса «немецкой овчаркой», а не «эльзасской», не боясь имени врага, таящегося в названии породы, или игнорируя его. Как многие побывавшие в окопах, Нивен знавал собак вроде Сторожа, служебных собак, но это была одна из немногих крупиц информации о его службе в Шотландской гвардии, которыми он соизволял делиться. Никогда, за всю войну и потом, даже во время перемирия и после заключения мира, Нивен не считал, что в этой войне есть победители.

У него больше не хватало терпения на людские слабости. На людей вообще. На религию, на угрызения совести, на чувства. Сердце Нивена будто закалилось в горниле войны до алмазной твердости.

Он был снайпером и снимал немцев прямо в окопах из винтовки «энфилд» образца 1914 года. Чтобы уравнять шансы, немцы поступали так же. Однажды утром во время битвы при Пашендале капралу, наводившему для Нивена, снесло голову прямо рядом с ним. Днем то же самое случилось с другим наводчиком. Неудивительно, что в третий раз никто не спешил вызваться добровольцем. Снайперы и наводчики обычно менялись ролями, и в следующий раз, когда пришла очередь Нивена, он решил быть наводчиком, чтобы продемонстрировать хотя бы законы вероятности, если не удастся продемонстрировать ничего другого. Его не убили. Возможно, ему повезло, а возможно, он просто хорошо знал, когда стоит высунуть голову из-за бруствера, а когда лучше не рисковать.

Сейчас Нивен был ближе, чем думали домашние: он сидел в одной из кладовых клуба, слушая жалобы одной из танцовщиц, среди ящиков пива, шампанского и копченой сельди, которую еженедельно присылала на поезде из Уитби компания «Селедки Фортуны» на завтраки «Аметиста». Нивен положил конец жалобам, дав девушке достаточно денег на ликвидацию «проблемы». В Ковент-Гардене была женщина, о которой, похоже, знали все хостессы. Лекарство зачастую оказывалось хуже болезни, но «кто не рискует, тот не пьет шампанского», сказала девица в кладовке. Ее проблему создал не Нивен. Он тщательно следил за тем, чтобы не оставлять следов своего присутствия в этом мире.

А сейчас он вразвалочку вошел в комнату и, легонько чмокнув Нелли в щеку на континентальный манер, сказал:

– Ну что, мамуля, птичку выпустили из клетки?

Он стащил ломтик бекона с тарелки Бетти и бросил удивленному Сторожу.

Поцелуй испугал Нелли. Он напоминал скорей эпизод в Гефсиманском саду, чем выражение сыновней любви.

– Нам всем пора по кроватям, – резко сказала она.

Нивен отсалютовал матери, умудрившись проделать это одновременно безупречно и непочтительно, – талант, отточенный на войне.

– Sofort, mein Kapitän![13]

Нелли нахмурилась. Она, хоть и не знала немецкого, язык врага узнавала на слух.

Боу-стрит

– У вас сегодня выходной, сэр, – переполошился дежурный сержант утренней смены, когда сердитый Фробишер промаршировал в двери участка на Боу-стрит.