Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 6

Слуга подлил мне кофе. Я отпил глоток и посмотрел на Султана.

— Благодарю за щедрость, — сказал я. — Но у меня есть вопрос. Если племянник вам так дорог, как вы допустили, что правительственный госпиталь оснащён хуже, чем моя районная больница в Муроме, а ваш главный лекарь оказался убийцей?

Керим-бей замер с открытым ртом. На долю секунды его лицо потеряло всю дипломатическую выучку, и на нём проступил голый страх человека, которого попросили перевести монарху слова, за которые в иных обстоятельствах отрубают голову. Он посмотрел на меня, потом на Султана. Сглотнул. И перевёл.

Султан слушал, и пока Керим-бей говорил, я видел, как менялось его лицо. Не гневом. Чем-то худшим. Рот его сжался, морщины на лбу углубились, и плечи, державшиеся прямо весь вечер, чуть опустились. Он выглядел старше, чем минуту назад. Он выглядел человеком, которому задали вопрос, на который он сам не мог найти ответа, и от этого бессилия, помноженного на власть, которая не в состоянии защитить собственную кровь, ему становилось хуже, чем от любого оскорбления.

Он заговорил. Говорил долго, несколькими фразами, и между фразами делал паузы, во время которых смотрел на перстень с рубином на своей левой руке, поворачивая его большим пальцем.

— Мустафа-бей лечил ещё отца Повелителя, — переводил Керим-бей, и голос его звучал ровно, но тише, чем раньше. — Тридцать лет он был лучшим лекарем двора. Лучшим во всей Османской империи. Когда он входил в палату, другие лекари замолкали. Когда он ставил диагноз, никто не смел возразить. Его слово было окончательным. Если Мустафа-бей говорил, что у пациента болезнь печени, значит, это так. Если говорил, что лечение идёт по плану, значит, по плану. За тридцать лет ни один человек при дворе ни разу не усомнился в нём, потому что сомнение в Мустафе-бее равнялось сомнению в самом Аллахе.

Я слушал и узнавал. Узнавал не Мустафу-бея, а паттерн, который видел десятки раз в муромских и московских больницах. Эффект ореола. Когда статус лекаря, количество его регалий, длина списка публикаций, заменяют собой клиническое мышление. Когда молодой ординатор видит на снимке то, чего не видит профессор, но молчит, потому что профессор не может ошибаться. Когда целое отделение ведёт пациента по неверному пути, потому что путь назначил авторитет, а авторитеты не ошибаются. Мустафа-бей был не уникален. Мустафа-бей был продуктом системы, которая ценит статус выше результата, и эта система работает одинаково везде.

— Повелитель говорит, — продолжал Керим-бей, — что Мустафу-бея сейчас допрашивают. Допрашивают люди, владеющие методами, о которых вам лучше не знать. Уже установлено, что Мустафа действовал не один. Ему платили. Кто платил и зачем нужна была смерть Кемаль-паши, пока неизвестно. Но нити ведут за пределы Империи.

Султан произнёс ещё одну фразу, короткую, и замолчал. Перстень он больше не крутил. Руки лежали на столе неподвижно.

— Повелитель говорит, — перевёл Керим-бей, — что нити ведут в Российскую Империю.

Я не шевельнулся. Лицо моё осталось неподвижным. Но внутри что-то щёлкнуло. Нити ведут в Россию. Радулов. Отец. Сеть по выкачиванию Искры из духов, о которой говорил Альдо. Международная паутина, в центре которой сидел человек, приговорённый Канцелярией к смерти, человек, чью фамилию я носил в прошлой жизни Ильи Разумовского.

Совет Старейшин отправил меня в Османскую империю как приманку. Серебряный обеспечил легенду свадебного путешествия. А теперь Султан говорил мне, что покушение на его племянника, которое я предотвратил, было частью той же партии, в которой я сам был фигурой, поставленной на доску чужой рукой.

Ника рядом со мной мелкими глотками пила кофе и по её лицу было невозможно понять, уловила ли она связь между словами Султана и тем, что рассказывал ей Серебряный перед отъездом. Она была фельдшером, а не разведчиком, но муж у неё был лекарем, в которого стреляли, которого пытались отравить и которого духи-хранители отправили через полконтинента выполнять задание, о сути которого ему самому рассказали в общих чертах.

Я допил кофе. Поставил чашку. Посмотрел на Султана и кивнул. Спокойно. Без лишних вопросов. Результат есть результат, и дальше с ним нужно работать.

Султан сказал что-то Керим-бею, и тот кивнул и отступил на шаг, давая понять, что официальная часть аудиенции завершена. Слуга наполнил кофейные чашки в третий раз.

Керим-бей переводил последнюю фразу Султана о завтрашнем осмотре Кемаль-паши, когда я увидел движение.

Боковым зрением. Справа, по краю стола, на уровне серебряных кубков. Что-то маленькое, серое, с пушистым хвостом, двигавшееся вдоль скатерти с осторожностью существа, привыкшего ходить по краям.

Я не повернул головы. Глаза мои продолжали смотреть на Керим-бея, и лицо моё оставалось неподвижным, но периферическое зрение уже выхватило контур, и мозг обработал его за долю секунды.

Белка-летяга. Маленькая, размером с ладонь, с большими тёмными глазами и складками кожи между передними и задними лапами, сложенными вдоль тела, как сложенные крылья. Мех у неё был серебристо-серым, и в свете люстр он отливал голубоватым оттенком, которого не бывает у живых белок.

Потому что она не была живой. Она была духом.

Белка-летяга шла по краю стола, обнюхивая серебряные кубки и розетку с рахат-лукумом. Она остановилась у блюдца с миндалём, потянулась к ближайшему орешку мордочкой и замерла, принюхиваясь, как настоящий зверёк перед едой.

Я сохранял неподвижность. Сердце стучало ровно, дыхание оставалось размеренным, и единственным признаком того, что внутри меня сейчас происходило, была лёгкая сухость во рту, которую я списал бы на кофе, если бы не знал, что оно здесь ни при чём. Духи не ходят просто так. Фырк объяснял мне это в первый месяц нашего знакомства, и с тех пор я видел достаточно духов, чтобы знать правила. Духи-хранители привязаны к мощному магическому источнику. Или к конкретному человеку. К Лукумону.

Медленно, стараясь не привлекать внимания Керим-бея, я перевёл взгляд с белки на Султана.

И увидел, что Султан тоже смотрит на белку.

Именно на неё, на маленького серебристого духа, обнюхивавшего рахат-лукум. Зрачки Султана были направлены туда же, куда мои. Он видел её. Видел так же, как я.

Наши взгляды встретились над белкой-летягой, сидевшей между нами на белой скатерти. На долю секунды в зале повисла тишина, и я слышал, как Ника рядом со мной ставит чашку на блюдце.

Я мог отвести глаза. Мог сделать вид, что смотрел на рахат-лукум, на блюдце. Мог притвориться, что ничего не видел, и Султан принял бы эту ложь, потому что она была удобной для нас обоих.

Притворяться я не стал.

Взгляд мой опустился на белку, задержался на ней на секунду и вернулся к Султану. Спокойно. Так, чтобы не оставалось сомнений. Да, я её вижу. Да, я знаю, что вы её видите. Да, мы оба знаем, что это означает.

Султан вздрогнул. Всем телом, так, что кофейная чашка на столе перед ним звякнула о блюдце. Маска, которую он носил весь вечер, маска жёсткого волевого монарха, привыкшего командовать и подавлять, дала трещину. Под ней было лицо человека, которого застали врасплох, и этот человек не знал, что делать, потому что за всю его жизнь никто, кроме него самого, не видел того, что он видел.

Он хрипло произнёс короткую фразу по-турецки. Два слова, может быть три, обращённые к Керим-бею, и голос его был сиплым.

Керим-бей повернулся ко мне. Лицо его было бледным, и впервые за всё время, что я знал этого человека, в его глазах я увидел растерянность. Губы у него дрогнули, и когда он заговорил, голос потерял всю дипломатическую гладкость, все обтекаемые формулировки, весь протокол.

— В-вы… — произнёс он, и запнулся, и начал снова. — Вы её видите?

Ника рядом со мной напряглась. Она не видела белку, она не понимала, что происходит, но она была фельдшером, и у фельдшеров есть чутьё на моменты, когда ситуация переворачивается с ног на голову. Её рука под столом легла мне на колено и сжала.