Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 32

Люмьер ударил крыльями, и от этого удара по залу прошла волна, придавившая гул к полу.

— Зачем⁈ — голос орла рассёк тишину. — Тебе был дан прямой приказ, наблюдатель! Зачем ты нарушила Устав⁈

Шипа подняла голову к трону. Кошка, размером с обычную домашнюю мурлыку, стояла на арене лунного амфитеатра и смотрела на звёздного орла, в глазах у неё горел упрямый огонёк.

— Вы заперлись здесь, на безопасной Луне, — сказала она, и голос её стал твёрже, потерял дрожь и набрал уверенность, от которой у Фырка зашевелился мех на загривке. — Старшие духи ушли с Земли и оставили нас, молодых, внизу, одних, с расплывчатым приказом «наблюдать, но не привязываться». А потом приходит человек, который выкачивает Искры из духов. И вы удивляетесь, что мы привязываемся? Мы живём среди людей столетиями. Мы видим, как они рождаются, болеют, лечат друг друга, умирают. Мы видим, как лекарь стоит над ребёнком двадцать часов подряд, и выталкивает его обратно к жизни голыми руками, и падает после смены на стул, засыпает, не дойдя до дивана. И вы хотите, чтобы мы оставались наблюдателями?

Шипа обвела взглядом ярусы. Медведь, змея, ястреб, сова, тигр из лунного пламени, безымянные сгустки под сводом, сотни древних смотрели на кошку, и она смотрела на них.

— Я привязалась к человеческому юноше, — продолжила она. — Чтобы мои силы выросли. Я нашла путь на Луну только потому, что привязка дала мне энергию, какой у меня не было никогда. Я здесь, перед вами, живое доказательство того, что привязка усиливает духа, а вы мне говорите, что привязка — это преступление.

Шипа повернулась к змею. Кошка посмотрела в жёлтые глаза, каждый из которых был размером с неё целиком, и хвост её даже не дрогнул.

— Вы прячетесь от людей долгие годы, — сказала она. — Может быть, хватит?

Ррык поднялся.

Лев поднимался медленно, переваливая тяжесть с задних лап на передние, и каменная ложа под ним треснула по диагонали. Искры в гриве, тлевшие последний час, разом полыхнули, и от жара по ближайшему ярусу прошла волна, заставившая медведя с руническим мехом отодвинуться вглубь своей ложи.

Ррык развернул плечи и посмотрел на змея. Хранитель Москвы занимал три ложи, и в этом зале, среди тысячелетних созданий, чья память уходила к первым ледникам, он выглядел молодым. Но молодость льва была относительной и его голос, когда он заговорил, прокатился по ярусам тяжёлым рокотом.

— Она говорит правду, — произнёс Ррык. — Я наблюдал Лукумона в Москве. Его дух-хранитель помогал, а руки смертного лечили тех, до кого дух в одиночку не дотянулся бы. Они работали в паре, и в этой паре каждый усиливал другого. Лукумон отдавал знания, бурундук отдавал зрение, и вместе они делали то, что порознь было невозможно. Это симбиоз, Великий Обвинитель. Партнёрство равных.

Змей выпустил раздвоенный язык и ощупал воздух перед мордой льва. Жёлтые глаза сузились.

— Симбиоз, — повторил он, и слово прозвучало так, будто змей пробовал его на вкус и он ему не понравился. — Мы слышали это слово от людей прежде. Так говорили первые маги, создавая Пакты. Так говорили их ученики, подключая первые ловушки. Симбиоз оборачивается клеткой, лев. Всегда. Рано или поздно смертный тянется к выключателю.

— Этот смертный ни разу не тянулся к выключателю, — ответил Ррык. — Он даже не знал, что выключатель существует.

Фырк слушал и мех у него на загривке ходил волнами.

Я повернулся к экрану. Кривая артериального давления, ползущая по нижней трети шкалы весь последний час, держась только на максимальной дозе норадреналина, двинулась вверх. Медленно, толчками, набирая по два-три миллиметра ртутного столба с каждым сердечным сокращением.

Шестьдесят пять. Семьдесят. Семьдесят четыре.

Монитор пискнул, перерисовывая шкалу, и зелёная линия уверенно полезла дальше, с амплитудой, за которой стояло собственное усилие сосудистого центра, проснувшегося после десятилетней спячки.

Ствол мозга оживал. Дыхательный центр, придавленный кристаллом, получил свободу, и ядра блуждающего нерва начали восстанавливать контроль над сердцем и сосудами. Организм Анны впервые за годы попробовал справиться сам, без костылей из норадреналина и Искры.

Ника быстро обошла стол, достала из кармана халата фонарик и приподняла веко пациентки. Луч скользнул по зрачку, и зрачок сжался. Быстро и уверенно.

— Фотореакция живая, — сказала Ника. — Оба зрачка, одинаковые, среднего размера.

И тут аппарат ИВЛ подал сигнал. Короткий двойной писк, и на дисплее вентилятора загорелся жёлтый индикатор, означавший одно: пациент пытается вдохнуть самостоятельно, конфликтуя с заданным машинному ритму.

Анна дышала. Ее грудная клетка двинулась вразнобой с аппаратом, и датчик давления зафиксировал отрицательное усилие на вдохе, слабое, но настоящее.

Я стянул перчатки и бросил их в лоток. Пальцы у меня были белыми от часов в перчатках, с глубокими складками на подушечках, и мелкая дрожь, та самая, убранная Никиной Искрой, вернулась.

— Ника, — сказал я. — Переведи вентилятор в режим поддержки. Норадреналин снижай медленно, по пять микрограммов в час. Если давление будет держаться выше восьмидесяти систолического без вазопрессора, убирай его совсем. Рану я закрою сам.

Ника кивнула и повернулась к аппарату ИВЛ, переключая режимы. Я взял иглодержатель, нить и начал ушивать твёрдую мозговую оболочку, стежок за стежком, и движения были медленнее, чем в начале операции, точность упала, но оболочка легла ровно.

Я уложил костный лоскут на место и зафиксировал его титановыми пластинками из укладки. Мышцы ушил послойно. Кожу стянул узловыми швами. Под апоневроз завёл тонкий силиконовый дренаж.

Повязку наложила Ника. Она обернула голову Анны стерильным бинтом, закрепила пластырем.

Я выпрямился и отступил от стола.

Спина разогнулась с трудом, позвонки хрустнули в поясничном отделе, и от этого хруста по ногам прошла волна тупой ломящей боли. Я простоял над столом четыре часа, согнувшись под микроскопом, тело напомнило об этом разом, всеми мышцами, от затылка до стоп. Халат на спине был мокрым, и прохладный воздух бокса забрался под ткань.

Радулов стоял у стены. Он не двигался с того места, где стоял последний час, после того как я забрал у него крючки и отпустил от стола. Лицо, освещённое зеленоватым светом мониторов, было лицом человека с рухнувшим фундаментом.

Он смотрел на экран кардиомонитора, на ровные пики кривой, на цифры давления, ползущие вверх, и на жёлтый индикатор аппарата ИВЛ, мигавший с каждой попыткой Анны вдохнуть самостоятельно.

— Ты растворил его, — произнёс он. Голос был глухим. — Химией. Ты взял и растворил его, как накипь.

Я повернулся к нему. Усталость навалилась вся разом, в висках стучала пульсирующая боль, но я держал взгляд на его лице и не отводил.

— Десять лет ты выкачивал Искру из людей и духов и вливал её в свою жену, — сказал я, и голос мой звучал ровно, потому что злость перегорела где-то на третьем часу операции и оставила после себя сухой и холодный осадок. — Десять лет ты кормил кристалл, убивавший её. Искра уплотняла его, наращивала кристаллическую решётку, и с каждой порцией он рос и давил сильнее. Ты сам ускорял её смерть и думал, что спасаешь.

Радулов побелел. Я видел, как отхлынула кровь от его скул, и по тому, как дернулся кадык, понял, что до него дошло. Десять лет. Сеть по выкачиванию Искры, сожжёные души, высосанные досуха духи, мёртвый город за стенами этого бункера, тысячи людей, бродящих по улицам Эфеса пустыми оболочками, и всё это ради лечения, от которого пациентке становилось хуже с каждой процедурой.

— А вылечила её земная химия, — продолжил я. — Хелатирующий агент, связывающий ионы кальция. Копеечное лекарство из любой аптеки. И скальпель.

Радулов открыл рот и закрыл. Он хотел что-то сказать и не мог, и я видел, как по его лицу проходят судороги мышц, не складывающиеся ни в одно выражение, потому что для того, что он сейчас чувствовал, выражения не существовало.