Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 21

Теперь тот утренний страх читался иначе. Мокрые ладони, частый пульс, тремор пальцев я списал тогда на страх человека, за которым следят. На деле Юсуф боялся одного: что я раскушу его прежде, чем захлопнется ловушка.

Я сжал руку Ники крепче. Она скосила на меня глаза, на бегу, и по моему лицу прочитала достаточно, чтобы не задавать вопросов. Впереди прыгал луч фонаря, выхватывая из темноты всё новые арки, и тоннель уводил нас вниз, в глубину, под мёртвые руины Эфеса. В конце этого спуска нас дожидался хозяин ловушки, человек, выстроивший весь этот опустевший город, мой отец.

Я остановился.

Резко, посреди узкого коридора, и Ника по инерции ткнулась мне в спину. Я развернулся вполоборота и заслонил её, встав так, чтобы между ней и Юсуфом оказалось моё плечо.

— Дальше мы не пойдём, — сказал я.

Юсуф обернулся. Луч фонаря качнулся, и тени поползли по мокрым сводам.

— Господин Разумовский, — проговорил он, и в голосе ещё держалась суетливая тревога проводника. — Там люди! Они идут за нами! Нам нужно уходить, скорее!

— Ты не запыхался, — сказал я. — Километр бегом под землёй, а дыхание ровное, как у меня на обходе. И всё это время мы спускались, прямо под библиотеку Цельса, в ту самую точку, от которой бежать полагается в обратную сторону. Я дальше не сделаю ни шага.

За спиной у меня лязгнуло. Глухо, тяжело, с визгом металла по камню. Я обернулся. Поперёк коридора, в нескольких шагах позади, из паза в своде опустилась железная решётка. Прутья в палец толщиной вошли в гнёзда в полу и встали намертво, отрезав путь назад.

Юсуф вздохнул всей грудью, и плечи у него опустились. Потом он выругался, длинно и грязно, по-русски, тем матом, какой я слышал в приёмном покое от поступавших по пьяни трактористов.

— Всегда ты был упрямым, — сказал он по-русски, без турецкого акцента, ровным усталым голосом взрослого человека. — Ну, здравствуй, сын.

Он поднял руку и провёл ладонью перед лицом, коротким смазанным движением, словно стирал что-то с воздуха.

Лицо Юсуфа поплыло.

Смуглая кожа посветлела. Тонкие черты огрубели, скулы раздались вширь, нос стал тяжелее. Молодость стекла с лица, как воск с оплывающей свечи, и под ней проступила сетка морщин у глаз и жёсткая складка у рта. Плечи под пиджаком расправились, и щуплый турецкий связной на моих глазах обернулся крепким широкоплечим мужчиной лет пятидесяти.

Глава 8

Зиновьева подняла на него глаза, секунду помолчала и кивнула. Она поняла раньше, чем он договорил.

— Илья Григорьевич всегда говорил, — продолжил Семён, и собственный голос показался ему чужим, слишком ровным для того, что творилось внутри. — Если лаборатория противоречит клинике, значит, лаборатория врёт или мы ищем не там. Анализы у нас есть. Клиники мы не видели. Будем смотреть глазами и руками.

От кровати подал голос Грач. Слабо, хрипло.

— Серология чистая, — сказал он. — На риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная. Реакция Вейля-Феликса тоже. Я проверял дважды.

— Потому что антитела ещё не выработались, — перебил Семён. — Организм не успел ответить на инфекцию. Серология ловит иммунный ответ, а его пока нет, в крови сидит только сам возбудитель. Будем искать ворота входа. Место, где зараза вошла в тело.

Они сняли с Кати сорочку, оставив прикрытой только трубку контура. Зиновьева встала справа, Семён слева, и они пошли по телу методично, квадрат за квадратом, как учил Разумовский на утренних разборах. Подмышечные впадины. Локтевые сгибы. Межпальцевые промежутки на руках. Пах, паховые складки, подколенные ямки. Стопы, межпальцевые промежутки на ногах.

Петехии на голенях они знали с поступления. Новых ворот тело не открывало. Кожа оставалась чистой, если не считать сыпи, описанной три дня назад.

— Голову, — сказала Зиновьева. — Захар Петрович, приподними ей голову. Осторожно, трубку не сдвинь.

Коровин подвёл ладонь под затылок девочки и приподнял её голову над подушкой на ладонь. Зиновьева запустила пальцы в волосы Кати, тёмные, густые, слипшиеся от пота, и принялась прощупывать кожу головы, разбирая пряди по проборам.

Пальцы её остановились за левым ухом, по самой линии роста волос. Зиновьева помедлила, нажала ещё раз подушечкой указательного.

— Тут уплотнение, — сказала она.

Двумя руками она развела волосы в стороны, обнажая кожу за ухом. Семён наклонился ближе. У границы роста волос, в свете лампы, на чистой коже виднелась чёрная точка. Крошечная, в два-три миллиметра, с плотной чёрной коркой в центре и багровым ободком воспаления по краю.

Зиновьева подняла глаза на Семёна.

— Первичный аффект, — сказала она. — Tache noire. Чёрное пятно.

Семён смотрел на струп, и по спине у него прошёл холодок узнавания. Картина сложилась за одну секунду, целиком, последний фрагмент встал на пустое место. Он повернулся к Грачу.

— Вот твой риккетсиоз, Денис, — сказал он. — Марсельская лихорадка. Вот укус клеща, тот самый, которого ты не нашёл в анализах, потому что он прятался в волосах. Клещ присосался за ухом, под линией роста. Девочка его не заметила, мать не нашла, корка отвалилась сама. А реакция тела пошла отсюда.

Грач подошёл к кровати медленно, на негнущихся ногах. Он наклонился над чёрной точкой за ухом девочки, и Семён увидел, как у него дрогнули губы.

— Но как… — проговорил Грач, и голос у него сорвался на втором слове. — Она же не выезжала из города. Эпиданамнез пустой. Я спрашивал у матери, я спрашивал трижды…

Коровин защёлкнул крышку реанимационного чемодана и выпрямился.

— А собака у них есть? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Грач. — Мать сказала, животных не держат.

— Тогда парк, — сказал Коровин и наконец повернулся к ним. — Сейчас весна. Клещ в городском сквере злее таёжного, и ему всё равно, выезжала девчонка из города или сидела дома. Один раз погуляла по траве, посидела под кустом. Этого хватает с лихвой.

Семён выпрямился. Внутри у него отпустило тугой узел, стянутый с того момента, как зазвонил телефон в ординаторской.

— Доксициклин, — сказал он. — Внутривенно, немедленно. Это специфическая терапия, риккетсия его не переносит. Глюкокортикоиды, чтобы сбить воспаление эндотелия, пока антибиотик набирает силу. Глеб, посчитай дозу по весу.

Тарасов уже тянулся к укладке.

— Лена, — Семён повернулся к Ордынской.

Она сидела на стуле у стены, куда опустилась минуту назад, и прижимала к носу скомканную салфетку. Глаза она открыла на звук своего имени.

— Отпускай сосуды, — сказал Семён. — Постепенно, не разом. Препараты сейчас начнут работать, и держать капилляры руками больше не понадобится. Ты своё сделала.

Ордынская кивнула. Семён видел, как она прикрыла веки и медленно, по чуть-чуть, сняла невидимую хватку с грудной клетки девочки. Монитор над кроватью не дрогнул. Сатурация держалась на девяноста четырёх.

Коровин ввёл доксициклин в центральный катетер. Прозрачная жидкость ушла по линии вниз, к вене, и в этот момент в палате стало тихо, той тишиной, что наступает, когда работа сделана и остаётся ждать.

Грач отступил от кровати на шаг, потом ещё на шаг, и опустился на свободный стул у противоположной стены. Он смотрел на Семёна.

Прежде Грач смотрел на него сверху вниз. Семён знал это и не держал зла. Подмастерье с цепкой памятью, медлительный, осторожный, пересчитывающий каждое решение по три раза, таким он был в глазах диагноста с фотографической памятью и интеллектом, разложившим на турнире чужую задачу за двадцать минут. Сейчас в глазах Грача стояло другое.

— Я разложил двенадцать диагнозов, — сказал Грач тихо. — Двенадцать. По всем правилам, с процентами чувствительности, с дифференциацией. И ни один не стоил той минуты, за которую Зиновьева нашла струп голыми пальцами.

— Стоил, — ответил Семён. — Двенадцать диагнозов отсекли всё лишнее. Без них мы бы сейчас вслепую перебирали весь список вместо того, чтобы смотреть прицельно за ухом. Память подсказывает, что искать. Руки находят, где оно прячется. Одно без другого не работает.