Лекарь Империи 21 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 1

Лекарь Империи 21

Глава 1

Вопрос повис в коридоре.

Константин поднял голову и посмотрел на Алексея Павловича. Гурам повернулся ко мне. Оба ждали ответа.

Я посмотрел в конец коридора, где Керим-бей отдавал последние распоряжения офицерам. Один из офицеров кивнул и ушёл. Второй достал из планшета лист бумаги и принялся писать. Керим-бей стоял к нам спиной, и его тёмный мундир сливался с полумраком дальнего конца коридора.

Через час здесь будут люди из стамбульского дворца. Через два часа Мустафу-бея допросят профессионалы, владеющие методами, о которых мне лучше не знать. К утру дело будет засекречено. К вечеру следы зачистят. Через неделю никто в этом госпитале не вспомнит, что мы оперировали племянника Султана при свете фонариков, а личный хирург Османской короны пытался убить своего пациента шприцем с хлоридом калия.

Потому что так работают империи. Все империи, включая мою собственную.

— Мы этого не узнаем, Алексей Павлович, — сказал я. — Дворцовая медицина на Востоке всегда была продолжением дворцовой политики. Кто-то хотел, чтобы племянник Султана умер. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы восемь месяцев держать Мустафу-бея на поводке. Кто именно и почему, нам знать не положено, и Керим-бей позаботится о том, чтобы мы не узнали.

Я помолчал.

— Наша работа здесь закончена. Пациент стабилен, панцирь удалён, гемодинамика восстановлена. Дальше пусть разбирается Керим-бей со своими людьми. Нам пора возвращаться в отель.

Гурам посмотрел на медсестёр, сидевших на корточках у стены под присмотром солдата.

— Им я не завидую, — тихо произнёс он.

Константин поднялся с банкетки, и колени у него хрустнули.

— И Мустафе-бею не завидую, — добавил он. — При всём при том, Илья Григорьевич, он был хорошим хирургом. Швы накладывал красиво. Ровные, с одинаковым натяжением. Рука мастера.

— Рука мастера, — повторил я. — Которая минуту назад держала шприц с ядом над центральным катетером пациента. Руки бывают разные, Костя.

Константин не ответил. Он прав, и я прав, и обе правды могли существовать одновременно.

Алексей Павлович оттолкнулся от стены.

— Идёмте, — сказал он. — Марина, наверное, с ума сходит в отеле. Я обещал ей, что мы вернёмся к ужину.

Керим-бей перехватил нас у лестницы.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, и в его голосе усталость мешалась с тяжёлой, медленной благодарностью, выразить словами её было трудно человеку его положения. — Завтра утром я пришлю за вами машину. Вам нужно будет осмотреть пациента и написать заключение для Стамбула. После этого вы свободны.

— Хорошо, — сказал я.

Керим-бей протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухой, и рукопожатие длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы передать то, чего он не сказал вслух.

Мы спустились по лестнице, прошли через вестибюль госпиталя, вышли на улицу. Южная ночь упала на Измир мгновенно, и над головой висело чёрное небо с крупными звёздами. Воздух пах морской солью и жасмином из госпитального сада. После двадцати часов в замкнутом пространстве операционных, мониторных и коридоров этот воздух ударил по лёгким, как первый вдох после апноэ.

Я остановился на ступеньках и вдохнул. Глубоко, всей грудью. Закрыл глаза на секунду.

Ника ждала в отеле. Наш ребёнок рос в ней, ещё крошечный, размером с виноградину, со своим собственным маленьким сердцем, которое билось и которое я обязан был защитить от всего, что ждало нас в Эфесе.

Я открыл глаза.

— Идёмте, — сказал я. — Домой.

Вход в раздевалку для лекарей был с улицы. Находилась она в подвальном этаже госпиталя и казалась тесной. Такое расположение для меня вновь показалось диковинным, но возмозможно того требовала безопасность. Мне было без разницы. Главное из крана над раковиной текла тёплая вода. Под ногами лежала керамическая плитка, местами треснувшая.

Я стянул хирургический халат, скомкал и бросил в корзину для белья. Халат был мокрым от пота, и по спине, между лопатками, проходила тёмная полоса, при высыхании обещавшая превратиться в белый солевой контур. Чтолько часов в замкнутом пространстве под лампами, при тридцатиградусной жаре, с перерывом на стакан воды и полчашки остывшего турецкого кофе.

Гурам стоял у соседнего шкафчика и переодевался медленно, с тяжёлыми движениями. Он снял халат, достал из шкафчика свой тёмный пиджак, надел его, застегнул одну пуговицу и остановился, глядя на вторую, словно ему требовалось усилие воли, чтобы продеть её в петлю.

Константин сидел на деревянной скамейке, привалившись спиной к шкафчику, и закрыл глаза. Ноги у него были вытянуты. Он дышал ровно, и я на секунду подумал, что он уснул, но потом он открыл глаза и посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях.

— У меня пальцы дрожат, — сказал он негромко. — Только сейчас начали.

— Адреналин уходит, — ответил я. — Через полчаса пройдёт.

— Нет, Илья Григорьевич. Это от другого. Я думал, мы приехали на экзамен, а оказались на войне. Я думал, нас позвали лечить, а мы ловили убийцу. Я к этому не готовился.

Он замолчал и потёр ладони друг о друга, растирая пальцы.

Гурам справился со второй пуговицей. Повернулся к нам и провёл ладонью по лицу, снимая с него усталость, которая держала последние часы.

— Для меня было честью стоять с вами за одним столом, Илья Григорьевич, — произнёс Гурам, и голос его прозвучал просто, без торжественности. — Я тридцать два года оперирую. Видел разных хирургов. Работать с вами, это то, ради чего стоило ехать сюда через три перевала в жару.

Я протянул ему руку. Гурам пожал её крепко, обеими руками, и задержал мою ладонь в своих на пару секунд дольше, чем требовало обычное рукопожатие.

— Взаимно, Гурам Автандилович, — сказал я. — Если бы вы не объяснили рентгенологу ситуацию, мы бы потеряли томограф. А без томографа не было бы диагноза.

Гурам усмехнулся.

— Я ему ничего особенного не сказал. Я просто описал, что именно Султан делает с теми, кто мешает лечить его семью. Рентгенолог знал об этом лучше меня, ему просто требовалось напоминание.

Константин поднялся со скамейки. Встал передо мной, выпрямился. Он был выше меня на полголовы, и от этого ему пришлось наклонить подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Спасибо, — сказал он. — Я у вас многому научился за эти дни. За завтраком с салфеткой, в операционной, в мониторной. Я теперь в Ростов вернусь другим лекарем.

Я пожал ему руку.

— Вы и до приезда были хорошим лекарем, Костя. Вы на С-дуге работали так, что я забыл, что рядом со мной подмастерье. Рентгенологи с двадцатилетним стажем ведут катетер хуже.

Константин порозовел, и розовость эта, проступившая на его утомлённом лице, была настоящей, живой, без тени жеманства. Он кивнул, отвернулся и начал собирать свой саквояж.

Из-за крайнего шкафчика вышел Алексей Павлович.

Он успел переодеться первым и стоял уже в своей обычной льняной рубашке, с расстёгнутым воротом, и на левом предплечье я снова увидел тонкий шрам от операционного стола. Лицо у него было спокойным, но под глазами залегли тени, и кожа на скулах обтянулась.

Он посмотрел на меня.

— Вы были правы, — произнёс он тихо. — С самого начала. Перикардит, мембрана, саботаж. Я сомневался, когда вы выдвинули версию за завтраком. Мне казалось, что это слишком изящно и красиво, что настоящие диагнозы так не ставятся, по одной салфетке и трём листам выписки. Я ошибался.

— Не ошибались, а сомневались, — сказал я. — Это разные вещи. Сомнение — инструмент лекаря. Без него мы становимся опасны.

Алексей Павлович протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким, и по нему я понял, что Алексей Павлович относится к той породе людей, у которых всё главное проговорено до рукопожатия, а само рукопожатие, это точка в конце фразы.

Мы вышли из раздевалки и поднялись по лестнице в вестибюль.

У главного входа стоял армейский автомобиль, присланный Керим-беем. Водитель в гражданском костюме курил у капота и, увидев нас, бросил сигарету и открыл заднюю дверцу.