Развод. Цена многодетного счастья (СИ) - Орлова Ира - Страница 41

Она права, конечно. Я сам всё просрал, и парой поездок с Соней это не исправить. Но всё равно внутри что-то жжёт — надежда, что ли? Или просто упрямство.

В офисе клиента задерживаюсь дольше, чем планировал — этот придурок вечно тянет резину, заставляет перечитывать каждый пункт договора, будто я ему подсуну что-то левое. Соня ждёт в машине, я оставил ей планшет с мультиками, но всё равно нервничаю — вдруг ей станет плохо?

Выскакиваю наконец с папкой под мышкой, сажусь за руль, бросаю взгляд в зеркало. Она сидит спокойно, пальцы теребят край рукава, как всегда. Улыбаюсь ей через отражение, она не отвечает, но я знаю, что она меня видит. Это уже что-то.

На реабилитацию приезжаем вовремя. Веду её за руку по коридору, она чуть дрожит, но идёт уверенно — привыкла уже. Ожидаю, что этот Мирон Андреевич, со своей кислой рожей и колкими шуточками, встретит нас у кабинета. Но сегодня его нет. Вместо него какая-то молодая женщина в халате, улыбчивая, с папкой в руках.

— Мирон Андреевич уехал по личным обстоятельствам, я его замещаю, — говорит она, забирая Соню.

Я киваю, а внутри, честно говоря, радость. Не надо смотреть в его глаза, которые будто видят меня насквозь и молча осуждают. Без него легче дышится, хоть и странно — думал, что привыкну уже к его присутствию, как к занозе, которую не вытащить.

Соня уходит с этой женщиной, а я стою в коридоре, смотрю на часы. Сегодня у меня приём у психолога — записался ещё несколько дней назад, но никому не сказал. Даже Мире. Да и зачем? Она и так думает, что я притворяюсь, что все эти поездки с Соней — спектакль для неё и детей. А я… я просто не знаю, как по-другому.

Как доказать, что я не тот козёл, каким был? Как заставить Машу перестать смотреть на меня, как на врага, а Диму — поднять глаза от пола? И Миру… Господи, я даже не знаю, хочу ли я её прощения или просто боюсь остаться совсем один. Психолог — это мой шанс разобраться, но я сам не верю, что это сработает. Даже себе стыдно признаться, что я до такого дошёл, но я не знаю, как иначе вытащить себя из этой ямы.

Сижу на диване в коридоре, кручу телефон в руках. Хочу позвонить Мире, сказать, что скоро привезу Соню, но пальцы медлят. Что я ей скажу? «Привет, я тут с дочкой, а потом у меня дела»? Она и так смотрит на меня, как на пустое место, а я даже не знаю, как начать разговор. Вздыхаю, набираю номер. Гудки идут долго, и я уже думаю, что она не возьмёт, но наконец слышу её голос — усталый, чуть резкий.

— Серёж, я не дома, — говорит она, не дав мне даже слова вставить. — Меня в школу вызвали. Маша подралась с какой-то девчонкой. Я разберусь и сама заберу детей. Занимайся своими делами.

— Подралась? — переспрашиваю я, ошарашенный. Маша? Моя Маша, которая хоть и с характером, но никогда кулаками не махала?

— Да, — коротко отвечает Мира. — Всё, я побежала.

— Хорошо, — выдавливаю я, хотя хочу спросить, что случилось, как она, нужна ли помощь. Но не спрашиваю.

Она и так не хочет меня слышать. Про психолога молчу — зачем ей знать? Это моё, личное. Кладу трубку, сижу, кручу телефон в руках. Что делать с Соней? Оставить её в центре до конца занятий нельзя, а домой везти некому.

Ладно, поеду с ней. Может, она посидит в машине или в приёмной. Главное, чтобы не сорвалось.

Только собираюсь выйти на улицу подышать, как телефон звонит снова. Мама. Чёрт, я совсем забыл. Беру трубку, сердце уже колотится — знаю, что сейчас будет.

— Серёжа, ты где? — её голос, как всегда, с лёгким укором, но тёплый. — Я уже в аэропорту, жду тебя. Ты же обещал встретить.

— Мам, прости, — бормочу я, чувствуя, как щеки горят от стыда. — Я… я сейчас приеду. Скоро буду.

— Ладно, — вздыхает она. — Только не тяни, я устала с дороги.

Кладу трубку, хлопаю себя по лбу. Как я мог забыть? Она же неделю назад звонила, сказала, что прилетает, что хочет повидаться. А я со своими проблемами, с Мирой, с детьми, с этой чёртовой виной — выкинул из головы.

Смотрю на часы — до психолога ещё есть время, но с Соней и мамой всё усложняется. Ладно, заберу Соню и поеду в аэропорт, а там разберусь.

Дожил… Со своими проблемами совсем забыл про мать. Она и так прилетает раз в год, а я даже это не могу нормально организовать. Надо спешить, но сначала Соня. Забираю её раньше времени — врач смотрит удивлённо, но не спорит. Сажаю Соню в машину, она смотрит на меня своими большими глазами, и я бормочу:

— Солнышко, поедем со мной, ладно? Бабушку твою в аэропорту встретим, а потом домой.

Время поджимает. Гоню в сторону аэропорта. Дорога мелькает за окном, как размытая полоса, а в голове — рой пчёл, жужжат, не дают покоя. Мысли цепляются одна за другую, и я даже не пытаюсь их остановить — всё равно не выйдет.

Сколько мы с мамой не виделись? Год? Больше? Общение давно свелось к редким звонкам, коротким «как дела» и моим «всё нормально», хотя нормального в моей жизни не осталось ничего. Я вру ей каждый раз, потому что не знаю, как сказать правду. Как признаться, что я провалился — как муж, как отец, как человек?

Она всегда была для меня… сложной. Не просто мамой, а какой-то загадкой, которую я так и не разгадал. Я вспоминаю детство. Отец ушёл, когда мне было пять. Просто пропал, как будто меня и не существовало. Дверь хлопнула, и всё — ни записки, ни звонка. Я сидел у порога и ждал. Думал, он вернётся, скажет, что пошутил, обнимет меня. Не вернулся.

Мама плакала ночами, я слышал её через тонкую стену, а утром она натягивала улыбку и шла на завод. Работала на двух работах, руки у неё были грубые, как наждачка, но она никогда не жаловалась. А я всё равно чувствовал себя брошенным. Одиноким. Ненужным.

Потом появился Виктор. Здоровый мужик с громким голосом и привычкой хлопать меня по плечу, будто я его пёс. Я обрадовался — думал, вот оно, теперь будет семья. Он привёз новый телевизор, возился с машиной во дворе, иногда брал меня на рыбалку. Но потом родился мой брат, Сашка, и всё изменилось.

Я стал невидимкой. Они крутились вокруг него — мама с его пелёнками, Виктор с его игрушками. А я сидел в своей комнате, смотрел в окно и думал: «Я им мешаю». Когда мне стукнуло восемнадцать, они объявили, что уезжают в другой город. Виктор получил работу, мама сказала: «Там будет лучше». Я спросил: «А я?» Она посмотрела на меня, как будто впервые заметила, и сказала: «Ты взрослый, Серёжа, справишься».

Я стоял на вокзале, смотрел, как её чемоданы грузят в поезд, как Сашка машет мне из окна вагона, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Она уехала. Оставила меня. Для меня это было предательство. Как будто я был обузой, от которой наконец-то избавились. Она звонила потом, спрашивала, как дела, но я отвечал коротко, холодно. Не хотел, чтобы она знала, как мне хреново. Как я ночевал у друзей, потому что не мог платить за квартиру. Как я взял свой первый кредит…

Поэтому я так хотел большую семью. Мира, дети, дом, где никто никого не бросает. Я мечтал о шумных ужинах, о детском смехе, о том, как буду учить их кататься на велике, как поведу за руку в первый класс.

Хотел доказать маме, себе, всему миру, что я не такой, как мой отец. Что я не уйду, не предам, не растворюсь в ночи, как он. Я представлял, как мама приедет к нам, увидит моих детей, мою жену, и скажет: «Ты молодец, Серёжа».

И кем я стал? Копией того самого папаши, которого я ненавидел всей душой. Ушёл к Марине, бросил Миру с тремя детьми, как он бросил нас. Даже хуже — я ведь знал, каково это, чувствовать себя ненужным, и всё равно сделал это с ними.

Я после ухода отца ни разу с ним не говорил. Не звонил, не искал. Он для меня умер в тот день, когда хлопнул дверью. А с мамой… с ней всё пошло на спад. Разговоры стали короче, реже. Я стеснялся говорить про Соню — её диагноз, её особенности, её тихий мир, который я так плохо понимаю. Не хотел, чтобы мама видела, как мне тяжело, как я теряюсь, когда Соня дрожит от шума или смотрит на меня своими огромными глазами.

А уж про Марину… Боже, если бы мама узнала, что я изменял, что я предал Миру, как отец предал её, — я бы сгорел от стыда. Она бы посмотрела на меня тем самым взглядом — строгим, разочарованным. И сказала бы: «Я думала, ты другой». А я и сам думал, что другой. Оказалось — нет.